# Справедливость для всех, т.I "Восемь самураев"

Игорь Николаев

Придет время - они бросят вызов всему миру, заявив права на Империю.

Придет время - слова их будут определять жизнь и смерть миллионов людей.

Придет время - приказам их станут повиноваться легионы лучших воинов мира.

Придет время... или нет, ведь предвидение всегда лжет, показывая лишь часть правды. А сейчас у странников нет ни серебра, ни могущественных друзей, ни верной дружины. Однако длинный путь начинается с коротких шагов, и первый следует сделать прямо сейчас...

# Справедливость для всех, т. I «Восемь самураев»

## Необходимое предисловие

Сим стулом мастер ГамбсЪ… Хотя это совсем другая история. В общем, начиная повесть о том и об этом, хочу сразу оговорить две вещи, достаточно важные для повествования и время от времени вызывающие некоторые вопросы.


Первое - география Ойкумены. Она стала в значительной мере итогом нескольких ошибок и моей невнимательности по ходу развития сеттинга. Изначально материк располагался вполне по-евразийски, в условном северном полушарии, но затем я в силу некоторых причин поместил его на юг… и при этом забыл перебить прежние вводные. Поэтому северная оконечность, которая ближе всего к экватору, ВДРУГ оказалась холодной, покрытой льдом и еще там живут местные чукчи, а также водятся моржи. Чтобы не переписывать географию с нуля, я почесал в голове и прописал мощное, очень холодное течение, которое огибает северную оконечность континента, основательно подмораживая его. Ну и, в конце концов, там давным-давно бахнул магический катаклизм непредставимой силы, так что у меня есть универсальный ответ на все вопросы, включая температурную аномалию: это Магия!!!

Поэтому — ну так вот получилось… материк южный, но при этом он «перевертыш». Примите это как роковую неизбежность, глас судьбы и высших сил.


Второе - смешение эпох и явлений. Когда в одном историческом периоде можно встретить и махач на полэксах, и высокоразвитое сабельное фехтование уровня XVII века, а также элементы моды из трех столетий одновременно, тактическую управляемость медиевальной конницы на уровне коровелии XVIII века и так далее. Как правило, подобные элементы постмодернизма допущены мной (и Мишей Рагимовым) вполне осознанно, как результат выбора между исторической достоверностью и стилем. Просто потому, что «так интереснее!». Опять же, я надеюсь со временем (томов через 10) запилить настоящий артбук (в двух версиях, стандартную + режиссерская версия 21+), так что вижуал наше все.


Что тут еще можно добавить… Думаю, в этот раз я сначала полностью закончу текст, а затем выложу его в несколько больших приемов.

А если хотите дополнительно упороться по духу экстремальной эпохи, то вот мои склады:


1.

https://disk.yandex.ru/d/zXeJx4pcF6jPFQ

Особая благодарность Евгению Токтаеву, который предоставил крупноразмерное тындекс-хоронилище, куда я постепенно переношу все рабочие материалы, собранные для «Ойкумены» с 18 года. Пока заполнены полторы папки, в основном видео, в дальнейшем работа продолжится (когда я переберу и раскидаю по соответствующим направлениям стопицот картинок и фотографий)


2.

https://drive.google.com/drive/folders/1M567rMYW6MBKLArnxifzPVi0XNzAPAf7

Склад интересных исторических книг и статей.


Вот, пожалуй, и все… я пошел творить новый великий текст, так что не забудьте закидать меня донатами.


## Пролог

Посвящаю эту книгу моему дорогому отцу, Деду Александровичу . Он так хотел ее прочесть и не дожил всего лишь двух месяцев до слова «конец»…


Справедливость для всех


'Разрушители… Легендарные сподвижники Артиго Жестокосердного — больше чем слуги, важнее, чем друзья — фактические создатели Черного Знамени. Люди, чьи имена столетия назад вселяли ужас и надежду в сердца без малого шестидесяти миллионов человек. Те, кто стоял у трона Безжалостного, упорно, с невероятной настойчивостью и жестокостью реализуя политику беспощадного, тотального разрушения Третьей Империи. Великие люди великой и страшной эпохи, заслуженно ставшие вровень с Оттовио Доблестным и его блестящими сподвижниками. Хотя и получившие за это куда меньше исторической славы.

Тем удивительнее, что по большому счету мы знаем о них крайне мало. За исключением графини Гамиллы аусф Ферна, чья биография достаточно хорошо изучена и описана, остальные возникли, будто из ниоткуда. Люди без истории, без прошлого. Они просто явились из небытия, придя вместе с юным Артиго Готдуа к вратам Дре-Фейхана, чтобы дальше не разлучаться с ним до страшного финала этой повести.

Вы можете возразить, что наоборот, история каждого разрушителя описана в сотнях, тысячах книг, от серьезных монографий до легковесных произведений романтического характера. Не говоря уж о, прости господи, куда более… скажем так, фривольных проявлениях визуального искусства. Я же отвечу простым вопросом, который уместится в два слова: первоисточники, господа?

Война Гнева и Голода, а также сопутствующие и последующие события крайне жестоко обошлись с культурным наследием Империи, и ущерб, нанесенный письменной истории ужасами войны, чумы и голода, не поддается исчислению. Если последовательно отбросить вторичные, третичные материалы, представляющие из себя пересказы пересказов той или иной степени фантастичности, останется простой и незамысловатый итог: из упомянутых тысяч источников лишь сорок девять могут считаться относительно достоверными, вышедшими из-под пера непосредственных очевидцев или, по крайней мере, современников описываемых событий. Дальше отсеем явно тенденциозные или написанные по слишком уж откровенному заказу произведения, проведем перекрестные сравнения достоверности, в итоге останется лишь пятнадцать хроник, о которых можно сказать, что они более-менее точно описывают некие исторические события. С поправкой на субъективную позицию авторов, разумеется.

Поэтому я со всей очевидностью повторю: увы, по большому счету мы не знаем и вряд ли когда-нибудь узнаем истину. Исследователям остается лишь угадывать по разрозненным свидетельствам, буквально читать по теням на стене, кем — и какими! — были на самом деле Раньян Хранитель, Поэт Ненависти, Витора «Сирота», Железный Хромец и другие.

Однако даже на фоне тайны, обернутой в неведение, остается великой загадкой персона Хелинды су Готдуа, Красной Королевы. Эта удивительная женщина — Могильщица рыцарей, Проклятая Хель, Дьявольская Тварь, Прислужница Ювелира, Шлюха дьявола… Из всех сподвижников Артиго Великая Герцогиня Севера — самый противоречивый и неоднозначный персонаж, который отличается радикально в произведениях «высокой» и «низкой» литературы.

Так сказать, «официальные» источники, а также заметки и мемуары людей образованных, в особенности церковных летописцев с удивительным единением живописуют не человека, а потустороннюю жуть, то есть личность, которая полностью лишена сколь-нибудь положительных черт. Хелинда предстает как воплощение абсолютного Зла, правая рука Темного Ювелира. Королева безумно, нечеловечески жестока, она истребляет всех, кто хоть в малости противостоит Черному Знамени (а со временем женщина окончательно сходит с ума, предаваясь вовсе уж хаотичным убийствам). Она творит бесчинства, выстраивая длинную цепь коварных деяний и черных предательств, развращает нравственно (и не только) юного, изначально чистого душой Артиго, отравляет разум юноши странными, неслыханными доселе сказаниями. Хель создает идеи и вещи, которые прельщают, кажутся полезными, на самом же деле греховны, улавливают души в тенета дьявола. Она избегает единоличного руководства полками нового строя, однако, проводя страшные ритуалы с человеческими жертвоприношениями, жалует легионам Артиго неуязвимость, поднимая мертвых солдат, даруя им возможность биться вновь. И так далее, и так далее… Темное могущество этого демонического создания настолько велико, что Хель даже меняет язык аборигенов, вводя новые описания невиданных явлений, дабы умножить всевозможные аспекты понимания греха.

Строки летописей являют нам отголоски искреннего ужаса их авторов перед тем, кто наделен невероятной, очевидно сверхъестественной силой и в то же время не признает общественные «правила игры» чем-то незыблемым, данным свыше. Более того, регулярно ведет себя так, будто никаких правил не существует вовсе. Хелинда явно и откровенно в грош не ставит все, что составляет основу жизни для образованного человека той эпохи. Любые общественные условности, страты и ограничения Хель, «чувств никаких не изведав», беспощадно ломает под свою сверхзадачу. Герцогиня в равной степени безразлична к судьбам и «немого большинства» Империи, и благородных, «достойных» людей, что немыслимо, непредставимо! Она буквально переезжает всесокрушающим катком любые препятствия. Цели Королевы неизвестны, мотивы непонятны, а проиграв вдребезги партию она, по вульгарному, но меткому выражению моих коллег с Кафедры Летописной Истории, «будучи в базисе отмороженной на всю голову» сбрасывает фигуры и начинает бить противника доской, спуская на него все силы ада.

При этом «инаковость» Хелинды в народном творчестве отражается совершенно по-другому. Для «Жуана-простака», рядового крестьянина, солдата, ремесленника, даже для мелкопоместного дворянина, доведенного военной повинностью до нищеты, эта фигура по-прежнему крайне опасна, но чувства, внушаемые Королевой — не панический ужас перед выходцем из ада, а скорее почтительное отношение к сверхъестественной сущности, которую следует опасаться, но притом и уважать.

Народный рассказчик в подавляющем большинстве нескрываемо радуется, буквально смакует потрясение, трепет «людей чести», а также цеховой и торговой элиты, чей предсказуемый и удобный мир по ходу разворачивающегося противоборства разлетается вдребезги, превращаясь в строительную площадку для концепции «один император для всего мира и единый закон для всех людей». При этом именно Хелинда су Готдуа предстает в роли главного мотора идей имперского абсолютизма. Идей, которые «простак» рассказчик полностью разделяет, ибо с его точки зрения произвол одного лучше беззакония многих.

Более того, примерно в 25 % оригинальных сказаний простонародья Хель, к удивлению исследователей, предстает своего рода героиней (даже без приставки «анти»), зачастую пророчицей, изнанкой истинного Императора — и той силой, что инициирует, безжалостно воплощает в жизнь самую темную, однако необходимую сторону его решений. Ее жестокость как бы отходит на второй план, и более существенными с точки зрения рассказчика становятся упорство, настойчивость, несокрушимая вера в то, что все, творимое именем Безжалостного — правильно и достойно. А грандиозность, масштабность этой фигуры, ее законченная уверенность в своей правоте сами по себе вызывают желание присоединиться к ней. Укрыться в тени силы, которая неостановима, как первородная стихия.

Кстати, 17% источников, так или иначе, предрекают возвращение «Справедливой Королевы», при этом рисуют ее в образе беспощадной и беспристрастной судьи, что воздаст каждому по справедливости, сочтя все грехи. Более того, в отдельный корпус можно вынести истории, описывающие Хель как «сверх-трикстера», который способен обмануть самого Ювелира, заставить отступить даже сатанинскую рать, устрашенную непознаваемой и непреодолимой силой.

Образ стихийной мощи, проводника потусторонней, но притягательной энергетики зачастую выходит настолько ярким, что некоторые ученые трактуют персону Хель не как историческое лицо, но как воплощение примитивной богини-матери в проекции национального фольклора на реальную историю. Спорная теория, однако, не лишённая как определенного научного изящества, так и аргументационной базы.

Помимо этого я обращу ваше внимание на удивительную находку, которая имела место еще пять лет назад, однако представлена к широкому обозрению лишь сейчас. Некоторые из вас наверняка уже знают о «Целительнице, склонившейся над больным из Дре-Фейхана», но вышеуказанный артефакт еще не включен официально в Исторический Реестр, потому что долгое время подвергался специальным обследованиям и экспертизам. А также сложной реставрации, поскольку гравюра носит следы варварской попытки уничтожения и находилась в крайне плачевном состоянии. Ныне же ее подлинность однозначно подтверждена, датировка бесспорна, и мы со всей определенностью можем сказать, что после угольного наброска Гаваля аусф Сентрай-Потон-Батлео указанная выше гравюра, раскрашенная в традиционном стиле Северо-Запада «о пяти цветах», является вторым достоверным прижизненным изображением Хелинды су Готдуа.

Разумеется, оно крайне условно и не может дать нам представление о том, как в действительности выглядела Красная Королева, но важно здесь иное. Обратите внимание на эти черты, антураж, позу, тщательно выполненное одеяние, подбор цветов, наконец. Для того, кто сколь-нибудь сведущ в искусстве и религиозных канонах Третьей Империи, очевидно, что фигура, отображенная здесь, представляет собой воплощенный образ Милосердия. Это явно и однозначно Атрибут Сострадателя, выведенный в классической феминистской интерпретации, с тщательным соблюдением всех нюансов.

Как сочетаются беспросветный образ Шлюхи дьявола и многочисленные культы Покровительницы новорожденных, которая отгоняет демонов, крадущих дыхание и жизнь младенцев? Воплощенное Разрушение из хроник и одновременно Милосердный Спаситель на гравюре? Какая интрига скрыта во тьме веков? Какая трактовка ближе к истине? Снова повторюсь — вряд ли мы узнаем это. Разве что когда-нибудь все же удастся прочесть знаменитые Дневники Гаваля, вернее ту их часть, что удалось обнаружить. Но, увы, поскольку бОльшая часть легендарного архива до сих пор не найдена, в распоряжении ученых недостаточно материалов для исследований. И тайнопись Разрушителей, основанная на тридцатибуквенном алфавите, не имеющем аналогов на континенте Гимель, до сих не поддается расшифровке.

А теперь давайте перейдем к более предметному рассмотрению заявленных тезисов'


Вступительное слово из доклада «Люди-тени, люди-загадки — образы ближайшего окружения Артиго Готдуа в мемуарах и памфлетах, а также „народных гравюрах“ периода Войны Гнева и Голода»

## Глава 1

Том I

Восемь самураев


'Книга истории пишется кровью,

клинком на забытых могильных камнях'

Рок-опера «Дорога без возврата»


'У нас были только надежда и плохая идея.

Два главных ингредиента великих перемен'

Сериал «Короли» (2009)


Глава 1


«Я слишком уж много работаю…»

Курцио вздохнул и отложил в сторону очередной лист. За прошедшие месяцы движение стало механическим, как в портах, где «аисты» кранов днем и ночью цепляют крюками бочки, сети, ящики, тюки, перемещая их с кораблей на сушу и обратно, чтобы неустанно билось крепкое сердце морской торговли Острова. Бумага. пергамент, папирус… Из одной стопки в другую. Со стола на стол, из шкафа в шкаф.

Монвузен встал, потянулся, чувствуя, как едва слышно хрустят суставы. Потряс руками, так, чтобы получилось волнообразное движение, начинающееся от плеч и нисходящее до кончиков пальцев. Походив немного вдоль окон, Курцио вынул из оружейной стойки длинный меч с гардой в виде восьмерки, сделал несколько легких, пружинящих шагов. В памяти сами собой всплыли строки наставления мастера, учившего юных (и бедных) дворян искусству абордажной схватки.


«Тот, кто собирается носить с собой или сражаться двуручным мечом, должен многое держать в уме и хорошо запомнить. Мы наблюдали, как в битвах многие проигрывали из-за того, что забывали правила, а не от того, что роняли оружие, будучи ранеными…»


Шаг, поворот, еще два шага, выполнение заученной последовательности действий «охрана прекрасной дамы, неспособной себя защитить». Легкая, едва уловимая вибрация клинка сразу дает понять, что положение меча не идеально — «ошибка весла», когда полотно движется чуть под углом, не рассекает воздух лезвием, а продавливает плоскостью. Несовершенство следует исправить.


«… ибо вместо истинных правил они начинали вращать мечом и делать пируэты, на которые способны только истинные мастера, в то время как для простых бойцов существуют правила, коим нужно следовать»


Теперь «охрана мешка с добром, оставленного на палубе или тесной улице». Другой выбор действий, потому что можно рубить поверх защищаемой ноши, не рискуя снести ей голову. Быстрое перемещение по кругу с одновременным вращением вокруг собственной оси. Паркет едва слышно поскрипывал под стремительными шагами, гудел воздух, рассекаемый длинным клинком.


«Если вы желаете наносить удары с выгодой для себя, исполняйте правила с твердым и размеренным шагом, не подражая танцорам. И нет необходимости в том, чтобы делать все в большой спешке»


Боец завершил разминку серией приемов, исполненных в чисто островной манере и рассчитанных как раз на такую гарду без выраженного перекрестья и с широкими кольцами — вторая рука ложится на витую «восьмерку», а не пяту клинка. Фехтовальщики с материка называли это «косьбой» и считали низким искусством. Впрочем, чего ждать от дикарей, которые по сей день предпочитают двуручные сабли прямому обоюдоострому клинку…

Курцио выровнял участившееся дыхание и в то же время, подобно требовательному счетоводу, провел инвентаризацию тела, отмечая изменения. Увы, оные имели место и все клонились к худшему. Одышка от упражнений подкрадывается слишком быстро. Меч кажется тяжеловатым уже после сотого взмаха, а то и раньше. Предплечья тоже устают прежде обычного, а мечник, лишенный сильных кистей — посмешище, не воин. Все как обычно — лучше многих, но горше прежнего. А хуже всего — глаза. Курцио несколько раз уже ловил себя на том, что склоняется ниже обычного над литирами донесений, сообщений, писем, доносов. Записи приходится разбирать дольше, а по ночам надо жечь больше свечей. Сейчас же он убедился в том наглядно. Это, разумеется, еще не преддверие слепоты, удела стариков, однако зрению, закаленному некогда созерцанием безбрежных просторов Моря, не пошли на пользу кабинеты, буквы и ночные бдения над документами.

Надо обратиться к магу-целителю… однако чародеям нет нынче веры. Скверная, ненадежная гильдия, заискивающая перед мирскими владыками, но при этом всегда себе на уме, пытающаяся играть свои потаенные игры. Поэтому…

Курцио подошел к окну, посмотрел на закат, подкравшийся рано и коварно. Солнце на треть скрылось за горизонтом, но свет казался особенно ярким, чистым, проникая сквозь разоблачающиеся от листьев кроны осенних деревьев. Зима близко… Астрологи все, как один, говорят, что будет мало хлада и много снега. Это добрые вести, лучик надежды на то, что все-таки удастся собрать хоть какой-то урожай. Исчезающе малый лучик, но все же…

Очки, решил он. Сначала следует заказать себе очки, благо Мильвесс, помимо прочего, это еще и лучшие шлифовщики стекол на всем континенте. превосходят их лишь островные мастера, однако с нелюбимой и брошенной родины сын-изменник теперь не получит и пригоршни пыли.

Решено. Прямо завтра, не откладывая, следует вызвать к себе достойного, проверенного мастера.

Утвердившись в намерениях, Монвузен ощутил небольшой прилив хорошего настроения и легкого, в умеренной дозе, оптимизма. Главное — не смотреть на простые, без всякой резьбы и других украшательств (иначе не успели бы изготовить к сроку), шкафы, готовые подобно беспощадным захватчикам заполонить без остатка огромный кабинет наилучшего соглядатая и главы всех лазутчиков Его Императорского Величества.

На прошлой неделе Курцио предоставил Оттовио прошение о передаче для нужд императорской разведки Фиолетового дворца. Он располагался дальше всех и пребывал в запустении после большого пожара, к тому же окружен лесом, где имелось несчитанное множество тропинок, редко посещаемых или попросту заброшенных охотничьих домиков, а также иных мест, где можно со всей пользой для дела и без чужого пригляда устраивать тайные встречи, наставлять шпионов и так далее. Оттовио пока не дал ответа, но Курцио в оном не сомневался, потому что император, будучи как-никак выходцем с Острова, понимал выгоду знания перед неведением. А Монвузен заслуженно пользовался репутацией человека, способного извлекать полезные для трона сведения из самых причудливых источников.

Только в бархатную тьму чертогов Сальтолучарда, где принимались окончательные решения, Курцио проникнуть чужими глазами и ушами не смог. Увы, здесь он играл против равных оппонентов на их поле. И это… нервировало. Он привык знать или хотя бы с приемлемой точностью догадываться обо всем, что представляло интерес и выгоду. Однако происходящее на Острове пока оставалось сплошным пятном чернил. Что-то там определенно менялось, но что именно?..

Проблема решалась просто — нужно больше золота. Серебро тоже сойдет, но золото лучше. Потому что вся разведка в конечном итоге сводится к одному лишь действию: ты находишь человека, который знает больше тебя, и платишь ему за знание. Знание чужой тайны, страха, вожделения — не имеет значения. Всегда происходит обмен звонкого «царя металлов» на слова, невесомые, как пух.

А вот с золотом у Империи дела обстояли, прямо скажем, не блестяще…

Тихо скрипнула неприметная дверца. Курцио специально не смазывал петли, чтобы никогда не оказаться застигнутым врасплох. Этим ходом пользовалась лишь одна персона, следовательно, островитянина-ренегата почтила вниманием указанная личность или убийцы, прознавшие секрет.

— Добрый вечер, — сказала Биэль, подойдя на расстояние шага, коснулась лица мужчины самыми кончиками пальцев. Курцио отметил, что ногти маркизы как обычно покрыты лаком с золотой пылью.

— Бесконечно рад, жемчужина моего сердца, — ответил мужчина приветствием по традициям родины. Он осторожно, как хрупкий фарфор, взял вторую руку женщины и поцеловал запястье.

— Хм… — Биэль продолжала водить кончиками ногтей по лицу Монвузена, слегка царапая скулу, щеку и, наконец, краешек губы.

В конце концов, он обнял ее, выдохнув в темные волосы:

— Я скучал. И тосковал.

— Я знаю.

Ему не нужно было видеть ее лицо, чтобы воочию представить выражение — спокойную уверенность и едва уловимый триумф победителя.

Он отстранился, поправил ей чуть выбившийся из прически локон, осмотрел любовницу с головы до ног, зная, что ей это нравится и чувствуя особенное, изысканное удовольствие эстета-ценителя.

Маркиза, как обычно, избегала роскошных и многоцветных одежд, приличествовавших бы ей по праву рождения и состоянию. Это роднило всех Вартенслебенов — они культивировали дорогую скромность, выделяясь среди любого общества. По легенде один из основателей благородного дома заметил как-то, что в нынешние времена низкородный сброд одевается с роскошью королей, поэтому хороший вкус требует отличаться от черни. Ирония заключалась в том, что автор сентенции был гастальдом всего лишь во втором поколении.

Биэль надела серое платье с очень высоким воротником, который заменял шарф, но в то же время приоткрывал белоснежную подкладку из паучьего шелка. Серебряные пуговицы не шли равномерно, а группировались по четыре, Широкий пояс был завязан выше обычного, под самой грудью, подчеркивая идеальную фигуру. Молва гласила, что старшая дочь Вартенслебенов никогда не ела досыта, ежедневно принимала ванну, полную колотого льда и, разумеется, продала душу Ювелиру, потому что невозможно сохранить такую свежесть, миновав третий десяток прожитых лет. Курцио в точности знал, что первые два пункта — чистая правда и пребывал в сомнении насчет третьего.

— Охрана? — спросил он, чуть поморщившись от необходимости думать о суетном. повседневном.

— Как обычно. Будет ждать снаружи. Полагаю, здесь мне ничто не угрожает?

— Определенно.

— Я рада.

Она скользнула взглядом по мечу, который мужчина после разминки небрежно положил на угол стола. Посмотрела дальше на бумаги, сложенные в несколько стопок на манер донжонов, спросила:

— Заботы?

В одном лишь слове маркиза высказала деловой интерес, а также искреннюю заботу, пожалуй, даже с легчайшим оттенком тревоги.

Какая женщина, вновь, как и множество раз до того, подумал Курцио. Боже… или боги, это награда или испытание? А может быть кара за превеликие грехи? Боги во всем установили равновесие: свет и тьма, добро и зло, достоинства и ущербность. Тот, кто обретает богатство, получает в довесок и заботы по удержанию оного — интриги, заговоры, происки врагов и, что стократ хуже, близких. А завоевавший благосклонность такой фемины обречен пить каплями страшный яд сомнений — удастся ли удержать ее симпатию и привязанность? Страсть, которая больше похожа на пытку…

И все же оно того стоит, определенно, стоит.

— Как всегда, — он был краток. Хотелось пожаловаться на упадок зрения, однако Монвузен решил, что не стоит. Когда недостаток уже нельзя будет скрывать, и очки станут повседневным предметом, тогда…

Биэль села на стул, все еще хранивший тепло сидевшего прежде мужчины. Посмотрела на заметки Курцио, приподняла бровь, изобразив немой вопрос.

— Можешь почитать, — Монвузен пожал плечами. — Все как обычно.

Он уже привык, что женщина редко интересуется вопросами, оказавшимися за гранью ее практических забот. Однако Биэль время от времени комментировала текущие заботы любовника, ее суждения, как правило, оказывались весьма мудры и своевременны.

— Безыскусный портрет, — с этими словами она аккуратно подняла на просвет небольшой и смазанный рисунок, сделанный углем на клочке плохой бумаги. — Это человек или потустороннее существо? И какое странное платье…

— Это повод учить лазутчиков живописи, — поморщился Курцио. Здесь мой доверенный попробовал изобразить некую персону, которая очень ярко отметилась в Пайте и настораживает меня одним лишь существованием.

Курцио хотел развить идею, но женщина с легкой гримасой положила рисунок обратно. Воспоминания о событиях в столице Закатного Юга не доставляли маркизе удовольствия, хотя ее деятельность там и нельзя было назвать провальной.

Она оперлась локтями на стол, сложила пальцы домиком, положила на них подбородок. Курцио едва заметно улыбнулся под ее внимательным взглядом снизу вверх.

— Что тебя гнетет? — спросила Биэль.

— Что меня гнетет?.. — повторил эхом императорский лазутчик, оглядываясь, представляя тысячи листов донесений, сводок, доносов и кляуз, окружавших его. И ведь это лишь самое главное, тщательно просеянное канцелярией и вдумчивыми секретарями.

— Все, — исчерпывающе ответил он.

— А именно?

Он подумал немного, шагнул вдоль стола, с мнимой рассеянностью перебирая пальцами в воздухе, будто не мог решиться.

— «Трактат о скотской сущности земледельца, оестествлении владения землей и возвращении правил оного к благородным порядкам старины, а также об учреждении домашних судов людей чести как естественного следствия вышеуказанных сущностей и деяний, необходимость коих превеликой следует поименовать». Написан одним из членов семьи Эфитуаль, который прежде ничем особенным не славился. Явно подставной автор.

— Я слышала об этом, — качнула головой маркиза. — В лучших домах Мильвесса стало модным обсуждать сей трактат. Людям приятно, когда их превосходство не только утверждено по рождению, но и доказывается обилием красивых, солидно звучащих слов. Но я не вникала в содержание. Не до того…

Она досадливо качнула рукой, и этот жест сказал мужчине больше, чем донес бы громкий вопль. Курцио знал, что у герцогства Вартенслебенов возникли существенные проблемы, которые семья с переменным успехом старается разрешить…

— Смысл этого, прости Пантократор, «трактата» на самом деле очень прост. Упрощение сословного деления Империи, отмена привилегий лично свободных земледельцев. Передел земли с тем, чтобы у мелких людей осталось лишь право аренды. И… полное закрепощение пейзан.

— Любопытно, — произнесла маркиза после некоторого раздумья. — Похоже на то, что Эфитуали хотят разжечь большую крестьянскую войну и расшатать трон Готдуа. Это такая извращенная компенсация за смерть Малиссы Пиэвиелльэ?

— О чем идет речь? — нахмурился Курцио, как обычно, когда понимал, что не ведает чего-то, что знать обязан.

— Малисса родилась под гербом Таинственного Зверя, — пояснила Биэль. — Ее девичья фамилия Эфитуаль.

— То есть она вошла в семью Пиэвиелльэ со сменой фамилии? — уточнил Курцио. Он злился на себя за то, что упустил столь интересную и важную деталь — непростительно для того, кто участвовал в непосредственной разработке плана по смене династии. Конечно, всегда можно оправдаться тем, что его заботы лежали в стороне от окончательного решения вопроса соперников Оттовио. Но все же… Черт бы побрал этих материковых дворян с их запутанной системой «сохранения имени» и другими заморочками… Как все-таки просто, понятно и логично организована семья Алеинсэ!

— Да. С этим собственно и связана коллизия, обеспечившая Артиго некие права на трон. Я расскажу тебе после, — пообещала маркиза. — Но зачем ты тратишь время на изучение этой… писульки?

— Эфитуали предлагают решение принципиального вопроса, который решать, так или иначе, придется. Лучше бы нам, чтобы оседлать бурю и не позволить ей развеять Империю.

— Объясни.

Курцио, разумеется, понял, что это не просьба, вернее просьба, но такого вида, что возможность отказа не предполагает.

— Все благородное сословие держится на взаимных обязательствах вооруженных людей, — он старался объяснять как можно понятнее и короче, но так, чтобы не это не выглядело снисходительным упрощением для неразвитого ума.

— Понимаю, — согласилась дочь и сестра военных дворян, сколачивавших достояние семьи огнем и мечом.

— Господь и мудрые предки оставили нам простой, понятный и организованный наилучшим образом порядок вещей. То есть отношения сюзерена и вассала. Военная служба, а также иные повинности вкупе с добровольными обязательствами в обмен на всевозможные милости, дарования и защиту.

Курцио подошел к стене, где висела большая карта Ойкумены. Как обычно при взгляде на сие творение, похожее на зуб с тремя корнями, подумал, насколько все же отличаются материковая и островная картографии. Сальтолучард отталкивался от морских перевозок и дальнейших путей всевозможных товаров, опять же преимущественно по водным жилам. Островные карты тщательно показывали береговую линию и реки, все же остальное изображалось сугубо схематично, как несущественное, а Столпы вообще представляли собой белое пятно в центре обитаемого мира. Материковые схемы вели свой род от традиций Старой Империи, где все измерялось расстоянием до столицы и дорогами. Удобная, хорошая дорога рисовалась короче, скверная и долгая, соответственно, длиннее, а вся прочая география без колебаний подгонялась под эти условия.

И получается, внезапно подумал Курцио, что никто из нас понятия не имеет, как выглядит мир на самом деле, каким его можно было бы увидеть, поднявшись выше любой птицы… Не в этом ли изначальная причина фиаско красивого, элегантного плана Алеинсэ по захвату власти? Когда вселенная, коей ты желаешь править, представляет собой лишь образ удобных для торговли городов и портов, а также схемы важных семей и гильдий — вИдение оказывается усеченным, оно помрачено и не дает истинной картины вещей. Но в таком случае и «материковый» взгляд столь же ущербен, только с другой стороны?

Впрочем, невежливо заставлять маркизу ждать ответ.

— Но весь благословленный Господом сложный механизм вращается, подобно мельничному колесу на реке, питаемый из одного источника. Это земля и крестьяне, обрабатывающие оную. Их труд лежит в основе способности кавалеров нести военную службу. До сих пор никто не смог посчитать в точности, сколько нужно крестьянской работы, чтобы обеспечить одного достойного воина. Слишком много следует учесть. Но в целом принято считать, что сотня человек кормит и снаряжает одного простого воина. Для достойной жизни кавалера-латника требуется не менее тысячи селян. Десять тысяч работников, возделывающих поля от зари до зари, позволяют собраться должным образом одному жандарму с его «копьем» и обозом. Так что все рыцарство Ойкумены — это прекрасный карлик, стоящий на плечах немого большинства, миллионов безвестных крестьян, чьи ноги запачканы в навозе.

Курцио сделал паузу, дав собеседнице время, чтобы оценить масштаб.

— Забавно, — промолвила маркиза. — Я никогда не смотрела на проблему в таком… аспекте. Хотя нет. Правильнее сказать, я никогда не думала о том, насколько тесна связь между блеском военного, благородного сословия и презренным трудом земледельца. Если убрать из этого уравнения Великого Посредника.

Лазутчик едва заметно склонил голову, оценив, как изящно маркиза показала, что сведуща в особом торговом языке Острова, где «Великим Посредником меж людьми» именовались деньги. Курцио хотел продолжить, но Биэль остановила его, подняв руку.

— Нет. Я испытываю чувство некоторого стыда из-за того, что, будучи потомком своего отца, так поверхностно знаю суть его бытия как дворянина. Дальше попробую разгадать эту загадку сама.

Курцио молча кивнул, принимая желание собеседницы.

Мы обменялись незнанием, подумал он. Происхождение Малиссы Эфитуаль против земельного вопроса… Взаимный баланс слабостей и силы, вот фундамент, на котором строится прочная связь между мужчиной и женщиной. Интересно, опасается ли маркиза Вартенслебен потерять благосклонность Монвузена в той же мере, как он боится разочаровать ее? Тайна, которую один никогда не раскроет другому.

— Кавалеры беднеют уже столетие подряд, — нахмурилась тем временем означенная маркиза, ее тонкие, угольно-черные брови сошлись изящным уголком, будто крылья морской чайки. — Крупные землевладельцы, «выдающиеся» дворяне скупают их земли, разоряют, низводят в ловагов, а то и сержантов. А если нет земель… и крестьян, то нет и положения. Благородный человек превращается в обычного всадника с копьем.

— Совершенно верно.

— Эфитуали предлагают посадить всех крестьян на землю без права свободного распоряжения. Превратить в рабов, пусть и наделенных ограниченными правами, чтобы люди чести получили гарантированное обеспечение. Верно?

— Да, так и есть.

— Но даже если предположить, что обойдется без великой смуты подлого сословия… Или что таковая будет успешно подавлена без чрезмерного ущерба… это лишь временное решение, — задумалась маркиза. — На одно или два поколения, может быть и больше, однако не намного. Ведь корень зла не в том, что крестьяне вольны покидать землю, а в постоянном сосредоточении этой земли в руках знатных и сильных. А его прервать невозможно. Если только не покуситься на сами основы мироустройства, дарованного нам Божьим провидением.

— Все так, — Курцио обозначил вежливый поклон, стараясь, чтобы движение не казалось снисходительным или саркастическим. — Это решение вопроса на считанные поколения. И черт бы с ним, буду откровенен, у Империи хватает забот сегодняшнего и завтрашнего дней, поэтому я не слишком забочусь о грядущем, которое заведомо не увижу. Но всеобщее закрепощение потрясет основы державного устройства и дастся очень уж дорогой ценой.

— До которой Эфитуалям дела нет, — подхватила мысль женщина. — Равно как и прочим ценителям сего трактата. Их волнует лишь желание заполучить крепостных рабов, которые умножат силу высшего дворянства и вернут блеск тем, кто обеднел. К тому же издержки, а также всеобщая ненависть низших обратятся в первую очередь на Двор.

— Сегодня мне приходится умерить свое красноречие, — Монвузен эффектно развел руки, как в театре. — Мой удел в этой беседе лишь выражать согласие!

— О, меньше демонстративной скромности, — улыбнулась маркиза. — Тебе не идет. Что ж, соболезную.

— Принимаю соболезнование, — проговорил Курцио, глядя в пустоту. — К сожалению, проблема повсеместного обнищания и разорения всадников действительно имеет место. И всем нужны войска, особенно теперь. Нам в первую очередь. Если сюзерен не может прокормить вассалов земельным содержанием, за службу придется платить. Как Двор платит роте Шотана и пехоте Столпов… А тратиться никто не желает, поэтому глупые и радикальные идеи обретают все больше сторонников. И обуздывать их становится все труднее…

Они обменялись понимающими взглядами, а затем Биэль негромко выразила общую заботу, что витала в воздухе уже не первый день и даже не первую неделю, словно запах ладана — неуловимо и в то же время достаточно ощутимо:

— Кажется, правление Оттовио становится не таким блестящим, как мы пытаемся всем продемонстрировать.

— Что поделать, — пожал плечами Курцио. — Нет великих правителей без соответствующих задач. Мелкие заботы порождают мелких людей, таков закон истории.

— О, мой милый, ты философ, — мягко произнесла Биэль, снова проведя пальцами по щеке Курцио, на этот раз, спустившись по шее почти до ключицы. — А теперь скажи, какова твоя главная забота?

Лазутчик императора подавил желание от всей души поцеловать любовницу, задумался над ее вопросом. С лисьей улыбкой предложил:

— Обмен?

Она лишь вновь приподняла бровь и чуть повернула голову, глянув чуть искоса, приглашая объяснить более развернуто.

— Расскажи о своей главной заботе. И я назову свою. Справедливый обмен.

Биэль помолчала немного и, когда мужчина уже был готов узреть изящный маневр уклонения, негромко и очень серьезно произнесла одно лишь слово:

— Пираты.

Теперь настала очередь Курцио изобразить немой вопрос. Он в какой-то мере догадывался о сути проблемы, однако хотел услышать больше и непосредственно от заинтересованного лица.

Баланс, повторил сам себе лазутчик. Всегда и во всем сохранение равновесия. Даже с женщиной, которую хотел бы назвать своей до конца земного существования. Ты что-то даешь, но что-то необходимо получить взамен, и принцип равноценности должен соблюдаться неукоснительно.

— Пираты, — недобро повторила маркиза. — Они стали действовать слишком успешно.

— Это неизбежное зло, — подал мяч Курцио, однако вместо облегчения беседы получилось обратное.

— Ты будешь учить меня семейному делу? — раздраженно бросила она.

— Нет, — смиренно ответил Курцио. — Я лишь напомню, что пираты основали семью Алеинсэ. Их кровь — моя кровь. Морской разбой был и пребудет до того времени, пока суда выходят в море. А в смутные времена его существенно больше.

Биэль тяжело вздохнула, явно превозмогая приступ искренней злости. Справилась и вымолвила почти спокойно:

— Нет. Потери слишком велики, — она сделала паузу и повторила с отчетливым ударением. — Слишком!

— Сказывается ваша прежняя связь с Островом? — дипломатично предположил Курцио, зная, впрочем, ответ. — Вы посвятили Тайный Совет во многие секреты.

— И, разумеется, мы учли это, когда приняли сторону истинного государя. Нет, — решительно отрезала маркиза. — Против нас играет кто-то посвященный во все тайны, знающий все маршруты, секретные укрытия и стоянки, места встреч и обменов. Это член семьи или кто-то из ближайшего окружения. Но мы не можем найти этого «кого-то». Пока не можем.

— Я могу помочь, — серьезно предложил Курцио.

— Нет, — качнула головой Биэль. — Это наша семейная забота.

— Как скажешь.

— Милый, — слабо улыбнулась она с легчайшей ноткой извинения. — Я доверяю твоим способностям, однако сейчас тебе лучше заниматься делами Империи, сжимая их в кулаке, а не хватая растопыренными пальцами. Устоит Оттовио, удержимся и мы, пусть не без потерь.

Она замолчала, однако невысказанное тоже было очевидным: старый герцог хоть и принял выбор старшей дочери, а также оценил важность верховного шпиона для императора и Ужасной Четверки, однако сохранил более чем прохладное отношение к островному ренегату. Если Курцио запустит щупальца в дела Малэрсида дальше положенного, хоть и с внешне благими целями, это вызовет… последствия. Бог знает какие, учитывая, что возраст не умножил доброту и человеколюбие Удолара.

Курцио молча поклонился, ниже и дольше прежнего.

— Что ж, ты получил желаемое. Обмен, — мягко напомнила маркиза.

Курцио подумал немного и нехотя промолвил:

— Арсенал.

— Островной Арсенал, — уточнила она. — Главная верфь Сальтолучарда?

— Да. Самое охраняемое место в Ойкумене.

— Даже ты не в силах заглянуть внутрь чужими глазами?

— Даже я, — без тени обиды или смущения признал Курцио. — Но я могу следить за тем, что происходит вокруг. И мне поступают донесения о том, что численность рабочих начала расти. Обычно их около двух тысяч, не считая двухсот мастеров. Но пошли слухи, что набор должен удвоить число. По меньшей мере, удвоить. Платят щедро. Парусные мастерские работают едва ли круглые сутки. Остров покупает пеньку, смолу, паклю, не торгуясь. И в таких размерах, да еще в начале зимы это может говорить лишь об одном…

— Они собирают галеры, что хранятся на складах разобранными, — тут же догадалась Биэль. — Чтобы умножить военный флот.

— Не просто, — щелкнул пальцами Монвузен, не стыдясь плебейского жеста. — Если мои шпионы, оставшиеся с прежних времен, передают истину… А я в этом не уверен, к сожалению… Сплошные догадки, неявные признаки, пересказанные слухи… Но если я все-таки не ошибаюсь, толкуя пляску теней…

Он обдумал слова, которые намеревался произнести, проверяя их еще раз, взвешивая догадку на весах сомнения, измеряя придирчивой мерой неуверенности. И все-таки сказал, впервые озвучив эту мысль кому-то еще:

— Они собирают все. Во всяком случае, готовятся.

— А «все» это сколько? — уточнила Биэль.

— По традиции и закону, принятому по представлению Военного Совета, на складах Арсенала в разобранном состоянии должно храниться не менее чем сто галер. Последнее известное мне число — сто сорок восемь. Во всяком случае, на момент, когда моя связь с Алеинсэ… претерпела изменения.

Биэль встала и подошла к настенной карте, почти минуту молча смотрела на нее. Курцио не было нужды заглядывать ей в лицо, чтобы знать — маркиза смотрит на острова Сальтолучард. Главный, похожий на двойную каплю, разделенный в стародавние времена пополам с помощью рукотворного канала, а также несколько более мелких, давно превращенных в крепости. Еще Биэль видит Малэрсид — самую дальнюю точку на западном побережье материка, столицу и порт «Герцогства Запада». А между этими пунктами на карте нет ничего, лишь рисунки стилизованных волн, ветров и морских чудищ. Только море. И флот Острова, что вскоре пополнится без малого полутора сотнями галер — сила, остановить которую Империи нечем.

— Когда? — глухо спросила, не оборачиваясь, маркиза.

— Нескоро. Но это неизбежно. Если…

Она повернулась, взгляд женщины был прям, спокоен и преисполнен уверенности. Впрочем мужчину она обмануть не смогла, Курцио все-таки хорошо разбирался в людях и неплохо изучил благородную и прекрасную любовницу.

— Я занимаюсь этим, — лаконично вымолвил он, отвечая на невысказанный вопрос. — Но пока не готов ничего пообещать.

Она кивнула с благодарностью, услышав больше чем сказано вслух, намного больше, потому что маркиза тоже была искушена в чтении людей, а познавая кого-либо, ты сам открываешься ему.

— Не стоит ли об этом сообщить императору? — осведомилась она. — И… отцу? К обороне следует готовиться загодя.

— Рано. Это пока всего лишь догадка. Кроме того, подобное пополнение флота стоит очень дорого. Собрать корабли из заранее подготовленных «скелетов» дешево, однако снарядить их и обеспечить командами — дело иное. А казна Сальтолучарда отнюдь не бездонна. Быть может, все это лишь приманка, отравленное мясо, брошенное мне островными мастерами шпионажа. Если мы ее проглотим, если вложимся целиком в отражение морского удара, проиграем все остальное.

— Хорошо, — трезво и по-мужски согласилась она, без колебаний и сомнений, положившись на суждение более искушенного в тайных делах.

Вдали прозвонил колокол, отмечая завершение очередной стражи.

— Мы слишком много работаем, — сказала Биэль, порывисто обняв мужчину. — Жизнь проходит, сгорает в суетных заботах, а ведь каждый день бесценен.

— Хм… — он широко улыбнулся в ее темные волосы, пахнущие ирисом. — Быть может, я сумею развлечь тебя. Сбросим груз тягот и усталости? Повеселимся, чтобы вернуть вкус к жизни, вновь почувствовать ее остроту?

Они слегка отстранились друг от друга, не размыкая объятий, так, чтобы наслаждаться телесной близостью, но в то же время видеть лица.

— Это развлечение для двоих? — с любопытством спросила она.

— Нам понадобится корабль, обученная команда и несколько праздных дней. Корабль и свита мои, от тебя же потребуется лишь время, чтобы занять его.

— Думаю, это мне по силам.

— А еще… будет опасно.

Глаза женщины будто светились сами по себе, изнутри. У всех Вартенслебенов радужки были окрашены в насыщенный синий цвет, но Биэль от рождения достался такой специфический оттенок, что ее глаза казались почти черными.

— О, дорогой, разве могу я теперь устоять перед таким соблазном? О… — она чуть поморщилась. — Я попрошу об одолжении.

— Да? — Курцио чуть не пообещал «все, что угодно!», однако сдержался в последнее мгновение.

— Флесса завтра прибывает в столицу. Она будет вести переговоры о делах герцогства. Нам нужно уменьшить подати и забрать несколько кораблей, а также наемные отряды.

— Пираты…

— Да. И соседи. Девочка измучена до предела. Этот год выдался непростым, хотя и небесполезным. Думаю, помимо прочего ей захотелось отдохнуть в столичном обществе.

Курцио сдержал ухмылку, вспоминая, как выгодно младшая сестра Вартенслебен распорядилась смутным временем и положением вице-герцогини, обкусав немало спорных земель у соседей, не столь быстрых умом, не так нужных Двору. Легко устать после таких забот.

— Хочу, чтобы перед Оттовио она предстала в должном виде, а не изможденным призраком самой себя.

— Понимаю, — согласился Курцио. — Поищу корабль побольше. Однако ей придется взять лишь самых доверенных спутников. Я наслышан о ее манере путешествовать в окружении жандармов и девок, непременно шатенок и рыжих…

Он запнулся и нахмурился, будто внезапная и очень важная мысль ударила прямо в голову, как молния с неба. Взгляд Курцио метнулся к столу и тут же вернулся обратно, зацепив изображение, раскритикованное женщиной ранее.

— Три дня, начиная с завтрашнего, — решительно подвел итог мужчина. — На четвертый мы выйдем в море еще до рассвета. Будь готова, я пришлю слуг, чтобы они разбудили тебя. Точнее вас.

— Мой сон крепок, — со значением промолвила Биэль. — Полагаю, когда придет время, лучше мне заснуть в таком месте, куда не нужно будет слать пажей, ведь они могут и не достичь цели…

— Но Флесса, — с деланой задумчивостью предположил Курцио, принимая правила шаловливой игры. — Как же она?

— Да и черт с ней, — отмахнулась маркиза. — Если девчонка проспит, это ее заботы.

И они наконец-то слились в поцелуе.

* * *

Цитаты, вспоминаемые Курцио, позаимствованы из шестой главы книги Do Arte de Esgrima, то есть «Искусство Фехтования», изданной португальцем Доминго Луисом Годиньо в 1599 году. Текст дан в переводе В. Сеничева

## Глава 2

Глава 2


Пейзаж напоминал камуфляжную ткань или дизайнерски сшитое лоскутное одеяло, в котором не было ни одной прямой линии. Цветовая гамма исчерпывалась пятью образцами. Темно-зеленый для рощиц, светло-зеленый, почти салатовый — для лугов, темно-коричневый оставался полям. В здешних краях сложилось так, что каждая семья обладала не одним полем, а несколькими клочками, рассеянными по широкой округе, зачастую далеко друг от друга. Песочно-желтая лента дороги бежала от края до края видимого мира, кое-где виднелись крошечные миниатюрки сараев и полевых домиков, но сейчас большая часть из них либо еще дымилась, либо уже чернела угольными набросками. Со стороны все это казалось удивительно пасторальным, акварельно-размытым благодаря сизому дымку — хоть сейчас на картину каких-нибудь фламандских мастеров. Главное — не принюхиваться. Запах гари, а также пережженного шашлыка заполнил предгорную долину, властно напоминая, что здесь не пастораль, а зона тягостной, неспешной войны. По большому счету и не войны даже, поскольку не затрагивались вопросы чести, веры или родовой мести. Обыденный конфликт, не первый и наверняка не последний в бесконечной цепи споров за землю и доход, извлекаемый из нее трудом податного населения.

— Кто это? — негромко спросила Елена, указывая на две разношерстные банды, сходившиеся на дороге. У банд имелись флаги, выглядевшие несколько приличнее драных простыней на палках, что подразумевало принадлежность к неким более-менее организованным силам.

Артиго сощурился, вглядываясь, поморщился и качнул головой, признавшись:

— Не узнаю. Очень мелкие рода. Или самозванцы.

— Ловаги, — предположил Бьярн, как обычно, поглаживая рукоять архаичного меча, обтянутую вытертой до бумажной прозрачности кожей.

— Нанятые местными дворянчиками? — спросила Елена.

— Не, — покачал головой изуродованный старик и произнес какое-то слово.

Елене пришлось напрячь память и ум, чтобы наполовину вспомнить, наполовину расшифровать его смысл. Что-то вроде «клиенты», но ближе к римскому значению, то есть формально свободные, но крепко зависимые исполнители.

Женщина оглянулась, проверяя, хорошо ли замаскирован крошечный отряд, и осталась в целом довольной. В целом — потому что сама по себе идея пересечь «напрямки» долину, зажатую меж трех гор, оказалась, глядя постфактум, нездоровой и опасной. Прельстившись хорошей дорогой, путники обнаружили, что попали в форменную зону боевых действий, так что вместо экономии времени лишь потеряли его кратно больше.

А банды, насчитывающие человек по тридцать с каждой стороны, что называется, «вошли в боевое соприкосновение». Хель, второй в жизни созерцающая настоящий бой, пользовалась моментом и недоумевала.

Как уже было сказано выше, стороны внешне никак не отличались друг от друга — одинаково угрюмые и злобные личности, главным образом пешие, одетые кто во что горазд с отдельными элементами бронирования. Очевидно, узнавали здесь друг друга в лицо, а не по какой-то единой символике. Защитой служили в основном ватники, а также щиты, очень плохие даже на не слишком опытный взгляд Елены. Немногие воины могли похвастаться кольчугами, что-то пластинчатое имелось в эпизодическом виде — судя по всему трофеи, которые раздербанились сразу на многих пользователей. Каждая банда явственно делилась на две группы — одна комплектовалась теми, кто хоть как-то походил на бойцов и был относительно годно снаряжен. Вторая — оборванцы без ватников с палками, на которые криво насажены обломки кос.

— Ну-ну, — скептически заметил Марьядек, видя, как противники начали сходиться для решительной схватки. Делали они это с большой неохотой, восполняя отсутствие боевого пыла громкими воплями. В одной компании завывала боевая флейта, в другой стучал барабан. Острия копий и куцых алебард качались, сталкиваясь друг с другом и мешая своим больше, чем грозили чужакам. Командиры на лошадях орали так, что перекрикивали музыкальную какофонию, однако без видимого эффекта.

Елене вспомнилась драка графских наемников на улице Пайта. Те выглядели пободрее, вооружены были получше, но в бой шли примерно с тем же энтузиазмом.

Бьярн подергал щеками, набирая побольше слюны, смачно, от всей души плюнул (в противоположную от Артиго сторону, отдадим старику должное) и с ядовитым презрением прокомментировал бой. Седой рубака использовал сложный жаргонизм, который Елена поняла как «быдлопадлоскотопихота». Странно, что Марьядек, бывший типичным представителем той самой «скотопехоты» и обычно не упускавший возможность «подкусить» рыцаря-искупителя, промолчал, да еще с таким видом, будто нехотя признавал справедливость комментария.

Враги, тем временем, все-таки сошлись, загремело железо, застучали древки, словно ребенок водил палкой по штакетнику. Переть на острия никто не хотел, так что оппоненты стихийно выстроились в две линии, яростно и без всякого порядка тыча древковыми кунштюками друг друга.

— Да, не «каменный шаг», — покачала головой арбалетчица Гамилла.

Елена почувствовала себя глуповато — кажется, тут все понимали, что происходит, лишь она смотрела на вялую битву как баран на новые ворота. То ли раздражение проявилось на ее лице, то ли еще что-то, но Марьядек счел нужным пояснить:

— «Каменные шаги» — это горская атака пешим строем. Очень суровая штука, — он подумал немного, затем добавил. — И страшная.

— А это как? — негромко поинтересовалась Елена.

В бою ничего любопытного не происходило — «пихота» изображала плохие швейные машинки, барабан и дудка гремели, командиры вопили, срывая голоса. Не участвующие в сшибке солдаты орали еще громче, подбадривая коллег и категорически не желая вовлекаться в процесс.

— Пешцы могут биться двумя способами, — сказал Марьядек при молчаливом согласии Бьярна, который кивал примерно на каждом третьем-четвертом слове. — Первый это когда сходятся вот так и начинают пережимать друг друга копейным боем.

— Вот так? — Елена скептически уставилась на схватку, что тянулась как хорошо вываренная патока из моркови.

— Не, — поморщился горец, знавший одиннадцать боевых и походных положений пики, восемь главных команд в бою, а еще три призыва богобоязненной храбрости. — Это позор какой-то. Но… — он подумал немного и честно признал. — Почти что так. Только порядка и напора должно быть побольше. Строй ровный. Лучники опять же.

Женщина лишь теперь обратила внимание, что стрелки в бандах имелись, но метали стрелы они главным образом друг в друга из очень плохих луков, натурально гнутых палок с бечевками вместо нормальной тетивы. Кажется, попадали эти горе-лучники только по случайности, что не нравилось бессильному командованию.

— То есть отряды просто становятся лицом к лицу и начинают… затыкивать друг друга? — уточнила Елена.

— Да, — кивнул горец. — Ну, это если кто-то не отступит раньше. Обычно так и бывает, — он подумал немного и с гордостью прибавил. — От наших вот все бегают.

Бьярн снова плюнул, пробормотав себе под нос:

— Ну да, пока рыцарские подковы по черепушкам не отстучат.

— И такое бывает, — против ожиданий Марьядек вызов не принял. — Ну, так то конница.

— А что с «тяжелым шагом»? — нетерпеливо напомнила Елена.

Бодание на дороге все продолжалось без видимого перевеса. Кажется, никого пока не убили, хотя с обеих сторон появились раненые. Бездоспешные второго эшелона забегали и заорали активнее. Все явно устали — день выдался солнечный, почти жаркий (с поправкой на осень), и физическая активность под толстыми ватниками очень утомляла.

— «Каменный», — поправил Марьядек. — «Каменный шаг». Так только наши и атакуют. Это когда баталия строится и ломит как есть, напролом. Без остановок перед вражеской линией.

— Без остановок? — на всякий случай уточнила женщина.

Даже в пародийной схватке внизу копья и прочее древковое снаряжение казались зловещими, опасными. У Елены было вполне живое воображение, которое легко выровняло строй, упорядочило действия бойцов и… мысленная картина получилась неприятной.

— Ага, — подтвердил горец. — Тут главное поступь верно рассчитать. Надо с приступки разом навалиться в копейный натиск, а с нового шага алебардами добавить, если есть. Поэтому очень хорошие барабанщики нужны, чтобы долбить ритм. Ну и парни в строю дерзкие, умелые стоять должны. Иначе без толку все на вражеских остриях повиснут.

В словах браконьерского актера звучала неприкрытая гордость за соплеменников.

Елена обдумала услышанное, представила эту картину и осторожно предположила:

— А потери?

— Да все разбегаются раньше, — пожал плечами горский пикинер. — Это просто видеть надо. Когда баталия марширует в такт, идет на тебя. Когда хотя бы полсотни человек в ряд, то, кажется, что копий торчит больше чем щетинок в платяной щетке, и все направлены тебе в рож… физиономию. А потом враги понимают, что братва не останавливается…

Он красноречиво умолк, разводя руками.

— Треплется он со всей души, — сурово вклинился Бьярн. — Сейчас горские наемные отряды вообще по большей части «дикие», эти просто чуть лучше обычных.

На следующей мысли порубленный воин едва ли не скрипнул зубами, однако честность все же победила корпоративную солидарность бывшего всадника.

— Ну, не просто, а получше, да. Но такой фокус они провернуть не могут. Ну, по настоящему, до большой крови, не чтобы напугать.

— А полки тухумов — могут! Те, что под двумя знаменами, — Марьядек забылся, махнул руками, повысив голос, однако глянул вниз, на поле боя, и осекся. Услышать его все равно не могли, но береженого…

— Бивали и таковских, — проворчал Бьярн, но без напора, скорее чтобы оставить за собой последнее слово.

В бою, тем временем, наметился определенный перелом. По каким-то неясным признакам соперничающие стороны решили, что правый (относительно скрытых наблюдателей) отряд — сильнее. Левые, соответственно, попятились шаг за шагом, энергично отмахиваясь копьями, гремя щитами. Общие потери составили десяток или около того, все раненые, притом легко — ни одного по-настоящему лежачего. Добивать никто никого не стремился. Сообразив, что поддать жару обычными средствами не получается, «левый» командир лично возглавил и повел в контратаку резерв. «Правый» соответственно принял вызов, происходящее стало еще громче и бестолковее.

Елена смотрела на развивающееся непотребство, вспоминала, как бились на мосту в столице жандармы с горским полком, удивлялась вопиющей разнице.

Контратака удалась, правые начали откатываться, теряя дезертиров. Путники напряглись, было, однако никому из бойцов не хотелось бежать вверх по склону. Левый отряд заорал громче, подбадривая себя и предвкушая заслуженную победу. На этом, собственно, баталия завершилась. Примерно через час на поле боя никого не осталось. Разбегающиеся убежали, победители нестройно, однако дружно пошли вслед, очевидно, чтобы продолжать грабежи с поджогами.

— Вяло, — сказала Гамилла, прежде сохранявшая молчание.

— Скот войны, — философски заметил Гаваль.

— Щас в лоб дам за «скотов», — грозно пообещал Бьярн с такой энергией, будто и не он только что сурово критиковал пехоту. Марьядек изобразил немое, но выразительное согласие, и менестрель тут же сдулся.

— Что-то я не поражена яростью боя, — честно призналась Елена, вспоминая одно из первых видений, то, в котором с лютейшим бешенством насмерть сшибались полки численностью в многие тысячи бойцов.

— Ну, так скотина же бесполезная, — пожал плечами Марьядек, ничуть не смутившись тем, что с полминуты назад показывал готовность побить Гаваля за те же слова. — Набранные за жратву и долю в грабеже, но сколько с крестьян возьмешь? А личным дружинам бодаться до упора опять же соображения нет. Это когда пришлые — драка до смерти бывает, и то не всегда. А так все друг друга знают, еще и родственники хотя бы через третье колено. Зашибешь кого-нить, месть будет, расходы, оно кому надо?

Елена обдумала нехитрую математику междоусобиц далекой провинции, затем уточнила:

— То есть подобное… войско состоит из двух частей? Личный отряд господина и те, кого удастся навербовать?

— Навербовать за недорого, — уточнил, соглашаясь, Марьядек. — Ну да.

— А если нужен отряд побольше и получше?

— Ну, это от графьев разных начинается, — покачал головой браконьер. — Или какой-нибудь город с хорошим доходом. Скажем, на реке или перекрестке важных дорог. Солдат нанимать — очень, очень для кошелька больно.

Елена обдумала и это, подведя итог размышлениям:

— А отдуваются за все крестьяне.

— Этих никому никогда не жалко, — согласился молчавший доселе Кадфаль. — Крестьянин для сильных мира, он как мышь в навозе. Сколько ни пришибешь, еще народятся. Дешевый товарец.

И было что-то в словах мрачного искупителя с дубиной, отчего никому больше не захотелось дополнять сказанное.

Дело шло к раннему закату, по мощеной дороге идти было опасно — столкновение даже с таким сбродом не сулило маленькому отряду ничего хорошего. Поэтому решили остаться здесь, пережидая, а утром попробовать найти другой путь. Кадфаль осмотрел телегу и вынес квалифицированный вердикт: несколько дней по сухой дороге выдержит, а там как Бог положит. Главное, чтобы не пошел дождь, тогда колесное средство придется бросить — завязнет в момент. Стихийным образом возник диспут — а следует ли вообще морочиться с телегой? Поклажи, откровенно говоря, не столь уж и много, все, так или иначе, можно утащить на себе и лошадях, а Раньян более-менее оправился, способен идти на костылях или ехать верхом. Не придя к единому решению, оставили решение до утра.

Бьярн и Марьядек ушли в дозор, прочие занялись обустройством ночлега — «темного», то есть без открытого огня. Раньян, закусив губу, попробовал упражняться с легким мечом Елены. Выглядело это печально — бретер хоть и поправлялся с удивительной быстротой, но изранен был страшно. Однако мечник не сдавался, аккуратно и упорно разрабатывая мышцы со связками. Он уже прошел стадию, когда мужское эго всячески требовало демонстрировать удаль на глазах любимой женщины, так что подходил к занятию с большей ответственностью и осторожностью. Правая рука бретера, судя по всему, потеряла силу навсегда, и Раньян вынужденно переучивался на левшу.

Гамилла в очередной раз полировала баллестр мягкой тряпочкой и была почему-то недовольна прямо-таки до крайности. Кажется, злость женщины с татуировкой концентрировалась на пулевом арбалетике, но какова причина — оставалось неясным, оружие было в точности таким же, как прежде.

Гаваль вознамерился было поиграть на калимбе, получил от Кадфаля незатейливый подзатыльник и пару недобрых слов, а также краткое, но выразительное описание, что сделают с музыкальным идиотом приманенные пиликанием мародеры и прочие злодеи. Менестрель устыдился и в качестве наказания за глупость был отряжен чистить лошадей. В этом ему помог Артиго, снова удивив Елену — казалось бы, работа не из чистых, лошадиный пот не благоухал амброзией, прямо скажем. И тем не менее юный аристократ ухаживал за скотиной с элегантной естественностью, будто вырос на конюшне.

Елена вздохнула и еще раз провела беглую инвентаризацию припасов. Увы, занятие это не потребовало много времени. Две торбы лошадиного корма в виде сечки с небольшой примесью овса, четверть мешка эрзац-муки, три десятка сухарей из смеси конских бобов, ячменя и ржи. А также коровий желудок, в котором пересыпалась горсточка сушеного гороха. Прежде внутри лежал кружок кровяной колбасы, но ее уже съели. Девять человек и две оставшиеся лошади потребляли удивительно много провианта…

Бросим телегу, подумала Елена. И в самом деле, бросим. Одну лошадь, ту, что поплоше, поменяем на еду, вторую нагрузим поклажей. Раньяну придется идти пешком, на костылях, будет непросто, однако швы уже начали затягиваться, главное — не торопиться.

Она посмотрела на бретера искоса, незаметно, чтобы не смущать мужчину пристальным вниманием к его телесной слабости. Тот, если и заметил, все равно сделал вид, что увлечен «игрой с мечом» — упорно, стиснув челюсти, глядя строго перед собой.

Витора, пока все занимались своими делами, начала готовить ужин. Елена поклялась (в очередной раз), что когда этот квест закончится, она в жизни рот не откроет на все, сколь-нибудь родственное муке, разведенной в «пустой», лишь чуть подсоленной воде. И ни одного боба в любом виде.

Кадфаль, тем временем, отстранил менестреля от работы с лошадьми, потому что дело перешло к более ответственной работе — срезанию копыт. Доверять сие «шалопаю» никак нельзя было, и Кадфаль занялся самолично. Искупитель и юный император — бывший крестьянин и аристократ высшей пробы — действовали молча, слаженно, в полной гармонии.

В прежней жизни Елена даже не задумывалась, насколько сложен, оказывается, уход за тягловой скотиной. Теперь же, когда фактическое выживание зависело от того, с какой резвостью переставляет ноги животное, вопрос оказался сугубо практическим. Не почистить вовремя — сбруя сотрет шкуру, капризное четвероногое заболеет. Дать воды неправильно — опять же заболеет. Накормить не тем и не так — вспучит брюхо. Дать хитрой скотине сожрать что-нибудь с земли… И так далее. Лошади страдали от вшей, чесотки, мокреца, потертостей, сбитой холки, «наминок». А еще оказалось, что копыта все время растут, поэтому каждые полтора-два месяца нужно снимать подковы, чистить роговую ткань и подковывать заново.

В этот раз мальчик и пожилой искупитель обошлись упрощенной процедурой без съема подков. Кадфаль показал Артиго, как замазывать небольшие трещинки смолой, перемешанной с опилками. Еще нужно было смазать копыта лошадей жирной мазью, чтобы копытный рог не мягчел от сырости, быстро изнашиваясь. Мальчик сосредоточенно внимал и не чурался повторять за наставником, уделывая черными пятнами простецкую одежду.

Ну да, если подумать, это вполне логично, решила Елена. И для земледельца, и для рыцаря уход за животиной — обязательный к изучению предмет. Понятно, что худосочная лошаденка в крестьянском дворе и какой-нибудь роскошный иноходец различаются как небо и земля, но «в базе» суть одна. Не позаботишься — будет плохо. Непросто жить в мире, где мускульная сила животных — главный и по большей части единственный источник движения.

Осенний закат приближался быстро, темнота подкрадывалась как засадный хищник — вроде и незаметно, а глядь — и вот уже здесь. Густые тени легли под деревьями, дымы в лоскутной долине поблекли, смешиваясь с низкими облаками. Стоило солнцу спрятать благословенный лик, как повеяло настоящим холодом, и сразу вспомнилось, что зима уж на носу, только в этом году она подзадержалась, а так-то уже и первому снегу пора забелить матушку-землю.

Дождавшись возвращения дозорных, Елена побрела дальше в кусты, оставив за спиной готовящуюся отойти ко сну компанию. Женщине хотелось побыть одной, бездумно глядеть в звездное небо и не заботиться о дне завтрашнем.

Два убийцы-искупителя, пехотинец-браконьер, дворянка-арбалетчица и другие… Все как-то само-собой, естественным образом приняли ее командование, даже не приняли, а ненавязчиво переложили ответственность по принципу «кто предложил, тот и организовывает». Елене это категорически не нравилось, заботы мешали, подавляли, однако с другой стороны было приятно ощущать, что ее верховенство без лишних слов принимают люди, закаленные суровой повседневностью Ойкумены.

Я — дочь и внучка победителей, внезапно подумала она. И правнучка, если уж на то пошло. За мной тянется цепь в десятки поколений, которые неизменно побеждали обстоятельства, природу и людей. Они справились. И я справлюсь.

Она улыбнулась в полутьму, вдыхая прохладный и кажущийся особо чистым воздух. Если бы только не перчинка в виде легкого запаха гари… Едва уловим, почти незаметен, а все удовольствие портит.

Ноги надо вымыть, пусть даже холодной водой — непрошенная мысль поразила грубой обыденностью, напомнила, что побеждать обстоятельства предпочтительнее, будучи здоровым. А гигиена суть лучшая страховка от болезней, которые здесь квалифицированно лечить просто некому. Елена опустила взгляд и посмотрела на ботинки, кои в прошлой жизни сочла бы в лучшем случае тапочками, едва прикрывающими пальцы.

В свое время женщина удивлялась, почему кожаная обувь на континенте за редкими исключениями такая маленькая, скроенная так, будто мастера экономили на каждом лоскутке размером с ноготок. Понятно, что материал был дорог, но у подобного скопидомства оказалась и еще одна причина, вполне бытовая. Кожа легко намокала и долго сушилась, появлялся резон делать ее меньше — чтобы сушить быстрее. И носить лучше с портянками, даже если имеются денежки на хорошие носки — прямоугольную тряпицу достаточно прополоскать в относительно чистой луже и повесить на ветру, а то и просто на кочке расправить. Поэтому приличные ботинки вкупе со щегольскими сапожками заняли место в сумке, рядом с тщательно упакованным костюмчиком Артиго — «на потом». Эх, с таким подходом как бы на лапти не перейти…

Обувь почистить. Гетры-бахилы посмотреть, может подшить надо. Настрогать ивовых палочек для чистки зубов и не забыть проверить, чтобы всем досталось, и никто не пренебрег.

Елена хмыкнула, вспомнив, как Артиго рассказал о зубном порошке, который использовали в лучших домах Империи. Основным компонентом являлся очень мелкий черный песок, добываемый буквально в паре мест на всем континенте. Судя по описанию, он представлял собой что-то вроде обсидиана, измельченного в пыль. Теперь Елена понимала, отчего годам к тридцати традиционным спутником благородного человека делались вставные челюсти из тонкой проволоки с зубами, выточенными из бивней удивительных зверей с северного архипелага. И никому в голову не приходило провести зависимость между абразивом и протезами.

Настроение немного улучшилось, однако, словно для поддержания равновесия, заболела нога, та, которую достал меч скотины Барбази. И рука, еще раньше сломанная Чертежником. В подступающих сумерках один за другим появлялись, мигали, будто желтые глаза далеких ночных созданий, крошечные огоньки — костры беженцев, пришлых и местных, вынужденных спасаться от господских междоусобиц. Девятка беглецов из королевства Закатного Юга была не единственной компанией, что встречала ночь под открытым небом, опасаясь городков и сел. Луна, и без того какая-то бледная, спряталась за рваными облаками, ночь обещала кромешную тьму. По местным меркам, конечно.

Зашуршал кустарник, Елена узнала шаги Раньяна. Из-за рассеченных сухожилий походка бретера изменилась, правая нога ощутимо «вихляла», загребая носком. Мужчина подошел со спины, нарочито медленно, скорее всего не желая пугать и настораживать внезапным появлением. Вежливо… и разумно.

Елена слабо улыбнулась, когда он положил ей на плечи широкие ладони, привычные к длинной рукояти меча и сабли. Вновь подумала — удивительно, как сильные руки, идеально приспособленные для убийства, могут быть столь осторожными, преисполненными нежности.

— О чем ты задумалась? — спросил он, коснувшись длинным носом с аристократической горбинкой ее непокрытой шевелюры. Елена перестала обстригать волосы по-мужски, решив отпустить не длинную косу до основания шеи. Хотя, прикидывая, сколько понадобится дополнительно греть воды для мытья головы, она уже сомневалась в правильности решения.

— О… — женщина задумалась на мгновение, пытаясь собрать воедино разрозненные думы, что посетили ее нынче, выделить некую дистиллированную квинтэссенцию. Но в итоге сказала пришедшее на ум прямо сейчас:

— О том, сколько мне лет. И сколько уже шрамов я собрала.

— Да?.. — судя по тону, Раньян пребывал в замешательстве, как рядовой мужчина, столкнувшийся с пресловутой непредсказуемостью женской логики.

— Спина болит. После одного… приключения, — Елена решила, что нет нужды подробно рассказывать о болотном доме и демоне, который убивал спящих. — Рука сломана.

— Чертежник, — догадался Раньян, однако вопросов задавать не стал.

— Да, — женщина в свою очередь ограничилась кратким согласием. Коснулась пальцами крошечного, почти незаметного шрамика на скуле.

— Барка, — сказал за нее бретер.

Он обнял ее сзади, провел рукой по животу сбоку, под ребрами, там, где остался короткий шрам. Если бы здесь носили купальники, Елена пользовалась бы чем-нибудь вроде майо, чтобы скрыть уродливую полосу с кривыми стежками. Увы, навыки шитья у Раньяна, обработавшего тогда рану, существенно превосходили его художественные качества. Пальцы бретера меж тем опустились на бедро, туда, где под штанами из теплой шерсти скрывался второй шрам.

Елена повернула голову и мягко поцеловала любовника. Так они замерли на пару минут, одаряя нежностью и теплом друг друга. Раньян продолжал гладить сквозь одежду шрамы подруги, не в качестве ласки, а желая массажем унять боль. Уж ему-то было известно лучше всех, как тревожат затянувшиеся раны в холодную ночь, даже на юном теле.

Холодало, однако, для такого времени ночи казались удивительно мягкими. Можно обойтись без костра до самого утра, заворачиваясь в одеяла и тесно прижимаясь друг к другу всем табором, как овцы на перегоне. Главное — озаботиться плотной подстилкой для убережения почек. К рассвету огонь все-таки придется запалить, чтобы приготовить горячий суп, высушить и «прожарить» платье — старый фокус путешественников, которые не могут позволить себе ежедневное мытье. Лучше пахнуть дымком, нежели грязным телом. Но ранним утром зажигать огонь безопаснее, чем в ночи, ведь даже бандитам всех мастей нужно спать.

— Хочу расчесать тебе волосы, — тихонько признался бретер. — Мне это нравится. Будто я пропускаю в пальцах живой огонь, укрощаю его гребнем.

Елена молча достала из поясной сумки деревянный гребешок и протянула мужчине. С опозданием поняла, что вопрос заключался не в инструменте, да и вопроса, по сути, не было.

— С тобой всегда непросто, — усмехнулся Раньян.

— Но ведь интересно? — Елена развернулась к нему боком и приобняла за шею, чувствуя уколы отрастающей щетины. Пообещала с показной грозностью. — Завтра я тебя всенепременно побрею.

— Сочту за честь, — он обозначил шутовской поклон, очень осторожно, чтобы не разбередить едва затянувшиеся раны. Затем неожиданно сказал, уже без шуток и мягкости:

— Знаешь… В тот год, что ты объявилась на Пустошах, случились удивительные знамения.

— Я слышала об этом, но краем уха, — призналась Елена, решив не спрашивать, что навело бретера на такие воспоминания.

— Несколько дней раздавался странный рокот, который шел будто из самих глубин земли. А те «смоляные», что кормились на морском берегу, рассказывали о волнах, необычно высоких. Одна была такой, что вынесла из океана корабль, разбив его о скалы. Ну и смыла все, до чего дотянулась. Почти месяц закаты пылали багрянцем, богобоязненные люди думали, это ангельское воинство бьется с демонами в аду. А язычники шептались, что старые боги подожгли небо, желая сбросить Пантократора. Гороскопы оказались ужасными, будто звезды изменили ход и стали предрекать нескончаемые бедствия.

Подземный гром, красивейшие закаты… Что-то упорно цеплялось за память Елены, как репейник в конский хвост. Где-то она уже слышала подобное, а может быть читала. Притом у истории было продолжение, неприятное и зловещее. Нет, не получается вспомнить.

Она выдохнула, очищая разум, изгоняя мусор пустых, бесполезных мыслей. Все эти закаты и волны, что случились годы (уже годы!) назад, не имеют значения. Было и давно прошло, а вот куда идти завтра и брать ли с собой телегу — это важно, это заботы, требующие решений.

— Обними меня, — попросила она, отсекая готовое уже вырваться слово «крепче». Сейчас делать что-либо с усилием Раньяну было тяжко, а то и вредно. Хватит с него и тренировки, от которой мужчина скрипел зубами, думая, что никто не замечает, какой ценой дается возвращение подвижности членам.

Здесь можно было сказать, что Раньян повиновался, однако «повинностью» сложно именовать занятие, которому отдаются с готовностью и увлечением.

— Все будет хорошо, — пообещал он, обнимая женщину, вдыхая запах ее волос, горьковатый из-за травяного экстракта.

— Все… будет… хорошо…

## Глава 3

Глава 3


дбр гаспжа давала мня имя

еше она учт мня чить и псть

тепрь маг мгу магу напсть мня звут

мн звт втр ра вр т р витр вир витра

мне имя витра


Опись материальных свидетельств АА105062; археологические раскопки объекта «БвТ»; группа вскрытия «Северо-Запад»; локализация — «групповое захоронение II-89», предположительно место финальной схватки жандармов Шотана Ашхтвицера и батальона де Суи.

Находка 519а / блок № 23 / текст 1

Неразборчивые и перечеркнутые до невозможности корректного перевода элементы текста вынесены в отдельное приложение для реставраторов.

Доп.примечание руководителя группы: прекращайте называть ценный исторический документ «дневником Капустной Баронессы»! Это непрофессионально и, в конце концов, просто глупо.

* * *

С утра Гамилла в ярости разломала оружие. Поначалу женщина снова тренировалась и, хотя в цель попадала исправно, была чем-то недовольна, расходуя свинцовые шарики один за другим. Лицо ее становилось все мрачнее, татуировка ярко выделялась на белой коже, словно змея, ползущая от виска. И, в конце концов, арбалетчица с размаху шваркнула баллестр о старый, вылезший из земли корень, так что сломала рога, и мелкие детали разлетелись окрест. Будто разрушений оказалось недостаточно, Гамилла с бешеным лицом растоптала обломки, не щадя обувь, и молча ушла дальше, оставив позади спутников.

Гаваль догадывался, что могло вызвать такой приступ гнева, и счел за лучшее пока не лезть с утешением. Когда у человека рушится вся жизнь, и предназначение растворяется, будто капля чернил в чаше воды, любые слова излишни, а скорее вредны. Во всяком случае, поначалу, когда душевная рана еще свежа, истекая кровью горечи обманутых надежд…

Менестрель подумал, что это надо бы записать — красиво получилось, но писать было нечем и не на чем, а выпрашивать писчие принадлежности у Хель он считал ниже своего достоинства. Это ставило друга благородных искусств на один уровень со служанкой, что было унизительным. Оставалось положиться на память. Увы, Гаваль был в ней далеко не уверен, поэтому он лишь вздохнул и продолжил шагать, крутя в пальцах немую дудочку.


Изначально странники двинулись строго на север, желая до наступления холодов пересечь границу королевств Заката. А дальше пришлось выбирать, учитывая определенные нюансы. Можно было идти прямо, так получалось короче всего и по лучшим дорогам, однако путь вел через «золотой пояс» наиболее плодородных земель, где уже шла тихая, необъявленная, но жестокая война за собранный урожай. Плюс к тому, с учетом явно ослабевшей императорской власти, разгорелось старое, почтенное развлечение господ — приведение формальных границ уездов в соответствие с ленными, притом каждый понимал их в свою пользу. А где смута, в тех краях обязательно появляются банды. Чтобы проскочить меж войсками, мародерами, а также иным вооруженным сбродом, требовалось большое искусство и превеликая удача.

Другая возможность — свернуть направо и пройти у границы Столпов, как в минувшем году. Что получилось единожды, всегда можно повторить, однако вопрос — с тем ли успехом? Некоторый жизненный опыт и здравый смысл подсказывали, что горские банды, спускающиеся на равнину, вряд ли менее опасны, чем обычные злодеи.

Третий путь лежал вдоль береговой линии. Там было меньше шансов попасть в жернова междоусобиц, однако прибрежная дорога приводила к границам герцогства Вартенслебенов, чего по каким-то собственным причинам опасалась и категорически не желала Хель. Кроме того, леворукое направление обещало стать самым голодным. Как можно голодать у моря Гаваль не понимал, однако более опытные спутники в один голос утверждали, что зимой на побережье делать (и есть) нечего.

В общем, впору было кидать монету, только вот не нашлось у путников денежки с тремя сторонами, поэтому немного посовещавшись и поспорив, компания дружно передоверила окончательное решение Хель. Которая, без особых колебаний и дополнительных размышлений, неожиданно показала налево, к морю. Туда и отправились.


Подсохшая дорога вилась средь холмов, места казались обжитыми, однако обезлюдевшими. Не дымились трубы оставленных домов, не хрюкали свиньи в ожидании предзимнего забоя. Селения, где жители остались, а не бежали в поисках лучшей доли, ощетинились кольями, обложились укрепленными стенами, гоня прочь всех, у кого не было провианта или городских товаров на обмен. Редкие путники на дорогах представляли собой главным образом таких же беглецов, искателей лучшей доли, а также явных разбойников, ищущих добычу послабее.

Девятка странников производила впечатление серьезных людей, у которых мало добра и достаточно клинков, а от встречи с большими отрядами Господь уберегал, так что неприятностей удавалось избегать. Пока, во всяком случае… Шли относительно быстро, скудные запасы провизии еще оставались в дорожных сумах, так что было чего страшиться, но был и повод верить в лучшее.

Еще бы телегу сохранили… Но, увы, ее продали. Выгодно скинули, этого не отнять, Кадфаль торговался как подручный Ювелира — да будет творец зла проклят и унижен Пресветлым Пантократором во всех атрибутах! Искупитель напирал на то, что нынче такую городскую работу не сыщешь. Повозка не разбита, не ушатана (ну, чуть-чуть, самую малость), а ободья вообще железные! Кадфаль выбил из мрачных крестьян мешок ячменя, перемешанного с истолченным в крошку сушеным мясом, так что сделка вышла исключительно удачной.

Но… все равно, когда Хель на привалах мазала жирным бальзамом сбитые ноги менестреля, Гаваль тоскливо вспоминал, как удобно было везти поклажу колесным ходом.

Упомянутая Хель шла чуть в стороне бок о бок с Артиго и сельской девчонкой, чье имя Гаваль никак не мог запомнить. Рыжеволосая женщина что-то рассказывала или объясняла, мальчик и служанка внимательно слушали. Гаваль как бы невзначай приблизился, навострил уши. Да, и в самом деле — рыжая буквально заставляла непутевую служанку пересказывать некую историю, стремясь развивать ее речь.

После бегства из Пайта фамильяр императора вообще посвящала прислуге много времени, терпеливо уча глупую девку читать и писать, а также просто говорить, не сбиваясь на постоянные «э», «да» и «чего изволите, замечательная госпожа». Хель пользовалась какими-то диковинными приемами, которые Гаваль не понимал и считал излишними — есть же проверенные многими поколениями уроки письма, есть пришедшие из Старой Империи навыки счета. К чему все эти «мама мыла раму» и умножение с делением, когда цифры требовалось записывать в несколько этажей с косыми крестиками? Но Артиго по каким-то причинам находил это интересным и полезным, так что временами Гаваль чувствовал себя дураком, который не понимает великую мудрость, глядя в упор.

Вот и сейчас — что хорошего и полезного в нескладно бормочущей дурехе, которая путается в слогах, как пьяница в обмотках⁈ Однако юный Готдуа не просто внемлет, но тихонько подсказывает, причем стараясь не перебить строгую учительницу, да еще с таким видом, будто сам чему-то учится. Может у мальчишки, как положено отроку в нужную пору, стала разогреваться кровь, и он хочет затащить служанку под одеяло? Вряд ли. Гаваль никогда не считал себя знатоком людских разумов и душ, однако даже он понимал, что предметом интереса Готдуа является именно Хель. Причем интерес этот ничего общего с постелью не имел.

Тьфу. Сплошные загадки!

Гаваль отстал, переместившись ближе к хвосту небольшой колонны, и порылся в поясной сумке «перекидушке» из старого войлока, ища нужные принадлежности. Море не море, а какая-нибудь речка или хотя бы лужа побольше, так или иначе, встретится. Надо бы подготовиться.

Кадфаль поправил на плече дубинку, посмотрел искоса в небо, сорвал на ходу высокую травинку с обочины, пожевал ее зачем-то и авторитетно сообщил:

— Сегодня и на пару дней еще тепло. Потом дожди пойдут. Холодные. Может, и заморозков дождемся.

Марьядек чуть подпрыгнул, устраивая поудобнее за спиной корзину с крышкой и кожаными лямками, смачно высморкался, затем спохватился, косясь на особу чистой благородной крови, то есть Артиго. Проворчал будто бы в никуда:

— Надо бы зимовкой озаботиться… Дальний путь в мокрую зиму, оно так себе…

Спорить никто не стал, потому что сказано было разумно, есть над чем подумать.

Под мягкий стук лошадиных копыт о подсохшую землю летописец грядущего и минувшего принялся мастерить походную удочку. Бечевкой из крапивных волокон его накануне снабдила прислужница с расплющенными ушами, которая, надо заметить справедливости ради, при всей неучености, дремучести, а также полном отсутствии куртуазности, понимала толк во всяческой работе низшего сословия. В руках у нее все как-то само собой спорилось, причем девка натурально не знала ни минуты покоя, судя по всему, она попросту не понимала, как можно вообще ничего не делать или хотя бы заниматься чем-то одним, например, идти по дороге. А уж плести всякие шнурки могла прямо на ходу.

Гаваль проверил веревочку, что уже была правильно обожжена от торчащих волосков и провощена огарком свечи. Еще требовалась нить и кусочек ветки боярышника длиной чуть короче мизинца с торчащим шипом. Работать на ходу оказалось неудобно, и менестрель хотел отложить деяние до привала, однако поймал насмешливый взгляд Марьядека и устыдился. Если какая-то сельская девка, грамоты не разумеющая, ухитряется рукоделить между делом, значит и образованный городской человек справится!

Хель, Артиго и служанка по-прежнему что-то негромко обсуждали. Теперь беседу вел мальчик, кажется, он спорил о чем-то с наставницей. Гамилла, злющая как сотня демонов из ледяной преисподней Эрдега, появлялась то справа, то слева. Гаваль продолжал мастерить.

Две аккуратные петельки, чтобы прихватить ниткой импровизированный крючок, обмотать веточку, соединить все в одно целое… Некоторое время спустя, после трех наколотых пальцев, четырежды уроненного инструмента и бесчисленных ухмылок главных насмешников — Марьядека и Кадфаля — в руках менестреля оказалась вполне приличная леска с крючком, намотанная на дощечку. Гаваль покрутил в пальцах обрезок трубчатой кости, кою следовало насадить на палочку, чтобы вышел поплавок. И решил, что займется этим позже.

После обеда, который случился в форме поедания опять же на ходу пресных лепешек, испеченных пару дней назад, странники заметили высокий столб густого, чернильного дыма по левую руку. Так дымить могло что-то по-настоящему большое, не пара сельских домишек. Все подобрались, растянувшаяся, было, колонна снова превратилась в более-менее сплоченный отряд. Теперь кое-кто бросал осуждающие взгляды на Гамиллу, которая лишила компанию дальнобойного оружия в неспокойное и суетное время. Арбалетчица делала вид, что не замечает немую критику, а предъявлять ей претензии в открытую никто не стал.

Тусклое осеннее солнышко начало склоняться к горизонту, обещая скорый закат и благополучное завершение очередного дня, когда дальнозоркий Марьядек вытянул руку с одним лишь словом:

— Неприятности.

Указанное явление представляло собой отряд численностью в полтора десятка злобных морд. Пять конных воинов, остальные пешцы. Отряд двигался в направлении дыма и неминуемо должен был встретиться с Маленькой Армией. Гаваль почувствовал, как дрожь охватывает пальцы, ноги же похолодели, стали, будто сшитыми из тряпья.

Отряд, который пока не следовало именовать «вражеским», хотя он вполне мог таковым стать, замедлился, чуть довернул в сторону путников. Хель будто бы невзначай проверила, как выходит из ножен меч. Сталь неприятно скрипела о жесткую кожу. Раньян поджал губы и крепче взялся за костыль. Гаваль тоскливо подумал, что надо было хоть пращу себе какую-нибудь из веревки сделать… Или рогатку. Хотя, конечно, случись настоящий бой, камешки здесь не помогут.

Когда незваные встречные оказались на таком расстоянии, что можно было, не щурясь, разглядеть физиономии, Бьярн демонстративно поправил на плече клинок и громко затянул душевную песню:


Кавалер Палисс тут лежит,

Пронзенный копьем чужим!

А если бы не был он мертв,

То был бы сейчас живым!


Учитывая жуткую внешность старика и здоровенный меч, который убивец таскал без перевязи, на плече, как дубину, получалось крайне впечатляюще. Гаваль незаметно для самого себя оказался в хвосте, за спинами более суровых товарищей. Отсюда можно было разглядывать гостей с бОльшей уверенностью.

Судя по всему, на дороге имели место очень мелкий дворянин, скорее «дворянчик» и его скромное воинство. Все как говорил накануне Марьядек — сам господин, личная, с позволения сказать, «дружина», а также сброд, кое-как вооруженный и долженствующий изображать военную мощь. Командир наверняка имел во владении от силы пару деревенек с арендаторами, сплошные обязательства и никакого профита. В отличие от приснопамятных фрельса с дочкой, этот даже не пытался как-то соответствовать высокому званию кавалера. На лошадей нельзя было смотреть без слез — несчастные, изможденные животные, которые с трудом несли всадников и явно упали бы под весом даже рыцарского седла, не говоря о прочей амуниции. Ватники, шлемы (вернее железные шапки) на заклепках, простые деревянные щиты без умбонов и гнутых на парУ планок. У предводителя имелись кольчужные чулки, а также топорик-чекан, что на общем фоне казалось почти щегольством. Серые от пыли физиономии были отмечены печатью злой усталости, потными разводами, а также тоскливым нежеланием ввязываться в неприятности. Гаваль чуть-чуть воспрянул духом — судя по всему, чужой отряд спешил по своим делам и драки не искал.

Несколько мгновений две компании внимательно глядели друг на друга, оценивая состояние и перспективы. Армия казалась меньше, к тому же из девяти человек половина была условно боеспособной. Однако даже эта половина обещала неприятности. Предводитель военного отряда был издерганным дядькой средних лет, которому дорожные приключения казались не в жилу, однако обстоятельства не позволяли просто так разойтись.

— Назовитесь! — потребовал из-под кривого наносника вождь пришельцев. Руку он держал на топорике у седла, однако не спешил вытягивать оружие из ременной петли.

— Благородный господин Отайго изволит странствовать в сопровождении свиты! — неожиданно и складно сообщила Гамилла. — Теперь вы назовите себя.

Гаваль чуть-чуть восхитился спутницей — арбалетчица почти не исказила имя Артиго, но выговорила на юго-западный манер, гнусавя и растягивая слоги, так что звучало неузнаваемо. Вслед за тем юноша почувствовал угол стыда и обиды на самого себя — ведь все это он вполне мог сказать и сам. Более того, должен был бы, как летописец, лицо, приближенное к императору, одаренное милостью и так далее.

Под командирским шлемом явно происходила напряженная мыслительная работа. Не требовалось знание физиогномики, чтобы понять: кавалер пытается соотнести отсутствие лошадей и нормальной свиты со странным видом компании, непохожей на мародеров и бандитов. Наконец кавалер пришел к каким-то выводам и провозгласил без особого почтения, но (пока, во всяком случае) избегая открытого вызова:

— Я Арнцен из Бертрабов. Всадник в пятом поколении, господин этих земель, ограниченных межевыми камнями по старинным договорам и справедливым традициям. Я стерегу и уберегаю мое владение по воле Господа и семьи аусф Куммец, коих признаю заступниками и покровителями. Сейчас мы охотимся на грабителей и дезертиров, что чинят по округе всяческие беспорядки. К какой семье вы принадлежите? Я вижу именуемого Отайго и не вижу его герб, чтобы воздать почести сообразно положению.

— Сейчас мы не хотели бы демонстрировать флаг и во всеуслышание называть семью, в которой издал первый крик новорожденный Отайго, — попробовала сымпровизировать Гамилла. — У нас есть причины странствовать… конфиденциально.

— Правда? — уже не скрывая подозрений, вопросил кавалер.

Один из конных сопровождающих — молодой человек, столь юный, что вряд ли был знаком с бритвой — подъехал к вождю бок о бок и зашептал на ухо. Делал он это с драматической громкостью, так что неприятное слово «самозванцы» услышали все.

Арбалетчица замялась, не зная, что сказать. Темные глаза всадника в пятом поколении сощурились, рука сжалась на топоре. Его разношерстное воинство тоже напряглось. Кадфаль громко шмыгнул носом и покачал головой, растягивая шею и плечи перед боем. Бьярн крепче взялся за рукоять меча. Теперь схватка была неминуема.

— Господа!

Хель решительно вышла вперед, оказавшись меж двух отрядов, готовых броситься друг на друга.

— Господа, — тише, но все также уверенно повторила рыжеволосая. — Во-первых, это сделали не мы.

Она указала на дым за холмами, как бы напоминая встречным об их цели.

— Во-вторых, у человека чести может быть сотня причин для того, чтобы странствовать в любом виде, который он сочтет нужным. От имени моего господина я со всей учтивостью прошу вас высказать уважение к его желаниям.

Хель с непроницаемым лицом поклонилась, остальные сочли за лучшее последовать ее примеру, кроме, разумеется, Артиго. Мальчишка выдал рафинированного аристократа от всей души, разве что не испепеляя взглядом низкородную сволочь.

— В третьих, мы с должной учтивостью высказываем уважение вам, господину земель, ограниченных… камнями по воле Господа.

Хель выпрямилась, чуть отставила назад левую ногу и произнесла на одном дыхании, как завзятый юрист или герольд:

— В нынешнее время, когда расшатаны устои, нарушены правила, и чернь забывает свое место, носителям благородной крови следует держаться друг друга. Позвольте же моему господину, в знак глубокого благоволения вам, достойно влача… несущему гордую фамилию, сделать подарок. От одного человека чести другому. После мы продолжим свой путь и покинем ваши земли.

Очевидно, Хель успела как-то договориться с Раньяном, потому что мужчина выступил вперед, без костыля и сильно хромая, в руках у него лежал кригмессер, тот, который носила Хель прежде чем обзавелась прямым клинком. Надежное, простое оружие без украшений, в деревянных ножнах.

Взятка, понял Гаваль. Обычная, безыскусная взятка, только преподнесенная со всем уважением. Монеты или другую ценность кавалер мог бы взять, однако, не при собственном воинстве. Нельзя так явно продаваться на глазах черни. А вот оружие — подарок достаточно ценный сам по себе и вполне достойный военного человека. Хель как-то обмолвилась, что купила мессер за двадцать коп. Немалые деньги, такова стоимость, например, десяти недель работы хорошего каменщика или десяти дней службы обычного, не знаменосного рыцаря. Оружие, считающееся более подходящим для простолюдинов, однако, судя по вопиющей бедности амуниции Бертраба, ему и такой простецкий клинок за счастье будет. В самый раз хватит, чтобы закрыть глаза на какие-то несообразности. Если только военный человек не дурак, не ревнитель устоев, не любитель подраться без причины и так далее.

Что ж, сейчас увидим…

Раньян дохромал до всадника и протянул ему дар снизу вверх. Мессер лежал рукоятью влево, прогибом клинка в сторону будущего владельца, то есть наиболее почтительным и безопасным образом. Кавалер понял и оценил это, скривился, мрачно поглядел на странников, затем на столб дыма, который стал немного пожиже, показывая, что все, чему стоило сгореть, уже развеялось по ветру. Молодой человек снова что-то забормотал, уговаривая старшего. Тот еще немного подумал. Хель скрестила руки на груди, Бьярн опустил меч острием в дорожную пыль, всем видом отображая немой вопрос «ну что, может, начнем, в конце концов?».

— Удачного пути господину… Отайго, — махнул рукой кавалер. На стеганой перчатке расползлось несколько швов, и набивка лезла наружу клочьями.

Повинуясь кивку предводителя, молодой человек принял оружие. Воинство двинулось вперед, растягиваясь на ходу в виде большой драной гусеницы, спеша к дыму. Маленькая армия, в свою очередь, споро зашагала по дороге, торопясь уйти как можно дальше от места непрошенной встречи. Какое-то время шли молча, с тревожными оглядками. Затем Хель уставилась куда-то выше линии горизонта, будто желая узреть в облаках ответ на значимый вопрос бытия. И протянула:

— Та-ак…

Гаваль тяжело вздохнул, поскольку хорошо знал это выражение ее лица, предрекающее разные интересные события и повороты.

— Так, — повторила женщина более твердо. — Нам нужна легенда. Так откупаться — мечей не хватит. Да и может не повезти в следующий раз. Стоит придумать что-нибудь складное. И выучить наизусть.

— Легенда? — приподняла бровь Гамилла и тут же кивнула, будто сообразив, что хотела сказать собеседница. — Ну да, конечно…

— Артиго — сын благородного семейства в творческом поиске саморазвития. Примерно как Барнак из Гигехаймов, — начала рассуждать вслух рыжеволосая, без запинки сыпля яркими словесами. Затем пробормотала себе под нос непонятное «дездичадо».

— Я не стану укрывать свое имя, — набычился упомянутый сын, закладывая руки за спину и выпятив колесом впалую грудь, будто готовясь принять на нее все упреки. Именоваться какой-то «дездичадой» он определенно не собирался.

— И не надо, — пожала плечами Хель. — Мы его просто никому не скажем. Поэтому и не солжем.

—?

— Это имя слишком известно, чтобы его называть, — пафосно вымолвила женщина, и всем показалось, что это цитата из неведомого источника. — Молодой человек отправляется посмотреть жизнь и поучиться у достойных людей разному. Он желает остаться неузнанным, на что имеет право как дворянин, «соль земли», чье хотение преимущественно над всем, — развивала идею Хель. — Но при этом не собирается отказываться от почестей, достойных своего положения. На что опять же имеет все права.

— Будут вопросы, — поморщился Бьярн.

— Скажем, это очень старая традиция, уходящая корнями во тьму столетий, — не смутилась рыжеволосая. — Когда настоящих рыцарей, способных посвятить оруженосца, было очень мало и вообще полезным считалось постранствовать. Выучиться бою и прочим знаниям. — В общем, как Барнак и Алонсо. Думаю, мелкий дворянчик скорее сделает вид, что всегда знал о таких устоях, чем признается в невежестве.

— Алонсо и Барнак, — машинально поправила Гамилла, надлежащим образом расставляя очередность. — И они путешествовали под фамильными знаменами.

— А наш благородный юноша странствует безымянным, под левым флагом. Потому что такова его воля.

Зачем Хель назвала флаг «левым» никто не понял, но прозвучало вполне естественно и ясно по смыслу.

— Сомнительно, — проворчал Бьярн.

— Все подумают, что махинация какая-то, — дополнила Гамилла.

— Ну да, — не стала спорить Хель. — Но как мы отличаем дворянина от прочих людей? — и сама же ответила на собственный вопрос. — Как он себя называет, как говорит и как поступает. Артиго, во что его ни одень, выглядит как вельможа. Этого не скрыть. Значит надо выкрутить фитиль до упора и пусть он кажется человеком, который имеет право на все, что угодно.

— Мне нет нужды казаться , — Артиго не был рассержен, он скорее походил на человека, разъясняющего заблудшим вселенских размеров недоразумение. Подбородок надменно задрался чуть ли не к солнцу, а слова юный Готдуа чеканил с истинно аристократической манерой, которую невозможно подделать. Со стороны это могло бы показаться забавным — ребенок с речами взрослого, умудренного мужа. Однако не казалось — благодаря абсолютной, несокрушимой уверенности мальчика в сказанном.

— Сломанные Ветви и Две Щуки числились знатнейшими из знатных уже во времена когда Старая Империя была юной, — провозгласил он.

— Вот, — со значением подняла указательный палец Хель. — Обратим изъян в достоинство.

Какое-то время слышался лишь топот подошв на дороге. Общественность думала. На первый взгляд предложение Хель казалось бредовым, на второй — тем более. Однако…

— Ну-у-у… — кисло протянул Бьярн и вдруг продолжил голосом заправского скубента из столичного университета. — За неимением более лучших предложений…

Обычно невыразительное лицо маленького императора сейчас играло множеством оттенков разных эмоций, исчерпывающе показывая, что думает относительно странствий под «левым флагом» юный аристократ, воспитанный в исключительности своей фамилии. Гамилла, как представительница славного рода, также не пылала восторгом.

И опять же — однако…

Как она изменилась, подумал Гаваль, едва ли не с ужасом глянув краем глаза на Хель-Хелинду. Пялиться в открытую на рыжеволосую лекарку он избегал, словно мог привадить безрассудным вниманием потустороннюю жуть. Как изменилась…

Дылда, обладающая волосами огненно-медного цвета с первого дня знакомства (кажется, будто вчера сердобольные путешественники подобрали замерзающего юношу под зловещим светом кометы) производила впечатление мрачноватой буки, желающей никак и ничем не выделяться. Не имело значения, ухаживала она за Артиго, кого-нибудь врачевала или готовила очередную пьесу — на красивом, но мрачноватом лице неизменно читалось явственное «отвалите от меня и забудьте». Теперь же… Хель казалась Гавалю персонажем какой-то древней баллады. Этаким рыцарем старого устава, который давно ушел на покой и не желает возвращаться к суетному, однако призван вершить замечательные дела, и выполняет долг без восторга, но с холодной целеустремленностью.

Взять и с легкостью отринуть вековые устои, как заплесневелый пергамент, изъеденный мышами, как долговые расписки, по которым никто не собирается платить. Будто стародавние традиции обладают весом бесплотного воздуха и стоят меньше чернил из разведенной на моче сажи.

Интересно, мне одному она кажется стрелой? — подумал юноша. Убийственный снаряд, что уже сорвался с тетивы, мчится неведомо куда и горе той цели, в которую она стремится.

Откуда-то, словно божественное откровение, без подводок и предыстории явилась оглушающе простая и кристально чистая мысль: «она погубит нас». Безумные идеи Хель принесут лишь бедствия и погибель всем, кому не повезет оказаться рядом в какой-нибудь заранее исчисленный и определенный Господом несчастливый момент.

«Эта женщина погубит нас всех…»

Гавалю время от времени остро хотелось бросить все и сбежать, куда глаза глядят. В любую из восьми сторон огромного мира, петляя и путая следы, чтобы не осталось даже памяти о том, как он много месяцев странствовал бок о бок с этими безумцами. Однако следует признать, никогда желание смазать пятки еще не было столь сильным. Менестрель уже забыл, как восхищался удивительными словами Хель насчет справедливости для каждого. Как затлел чудесный огонек в душе от величия замысла. Гаваль со всей искренностью не помнил охвативший его суеверный восторг от обещаний Артиго. Теперь сбитые ноги в истоптанных башмаках чесались и зудели, сами собой притопывая, готовясь рвануть куда глаза глядят. И момент был очень хороший — вся поклажа на себе, часть общественных сухарей гремит в сумке на плече. Гаваль был уверен, что никто за ним гнаться не станет, а стрелять в спину теперь, после того как Гамилла уничтожила свое оружие, нечем.

Отличный момент…

Затем, как обычно, пришло понимание того, какие ужасы поджидают одинокого странника здесь, недалеко от границы двух королевств, которая уже превращалась в ничейную землю войны без правил и закона. Да еще близ «дороги наемников», что издавна соединяет крайние восток и запад.

Они безумцы и кровопийцы, чьи души полны греховных побуждений и лишены благодати. Они желают странного и невозможного. Но… эти сумасшедшие кормят, защищают и не обижают музыканта. Точнее обижают, однако теперь злоязычие и за обиду не считается. Не бьют — уже великое благо.

Все эти мысли промелькнули в голове юноши одной стремительной чередой, как цветастая лента на рукояти кинжала в руках ярмарочного жонглера. Заняли они от силы пяток мгновений, в течение которых Бьярн все обдумал еще раз и вывел для себя окончательное решение.

— Смело, — все так же без энтузиазма проскрипел седой искупитель с мечом, выдержав длинную паузу и убедившись, что нет желающих возразить. — Не скажу, что мне нравится, но… Может и получится.

— Это если кавалер попроще и поглупее, — скривилась арбалетчица без арбалета. — Достойного «цин», а тем более «аусф» этим не обмануть.

— Ну да, — согласился Бьярн. — Только где здесь приличных людей встретить? — он смачно харкнул себе под ноги, не смущаясь компании. — Пока сойдет. А потом, глядишь, что-то лучше надумается.

— У нас денег нет, чтобы приличный вымпел шить, — покачала головой арбалетчица. — Если уж себя выдавать за дворянина со свитой… — она осеклась, поняв иронию сказанного: дворяне выдают себя за дворян.

Бьярн хрюкнул, подавившись смешком.

— На достойный флаг идут атлас, парча или бархат, — продолжила Гамилла. — Да хоть даже лен! Все равно хороший нужен. Бахрома, тафта, золотое и прочее шитье. Роспись, краска. «Солдатский» мерк только за материалы, это самое меньшее. А так и все тридцать можно дать. Флаг — лицо благородного человека!

— Ну, тридцати золотых у нас нет, — с непонятной легкомысленностью отозвалась Хель. — А даже найдись они, применение лучше найти можно.

Она задумалась ненадолго, произнесла, словно размышляя вслух:

— То есть по-настоящему знатного или просто сведущего человека мы такой хитростью не обманем. Это понятно. Но вряд ли мы здесь столкнемся с каким-нибудь графом. Поэтому…

Она хмыкнула, и Гавалю не понравилась эта ухмылка.

— Умеешь шить? — Хель повернулась к своей служанке. — Только хорошо.

Девчонка опять испугалась, ссутулилась, будто желая уменьшиться. свернуться в клубочек.

— Н-н-нет, — прошептала она, теряя от страха речь. — Не умею.

— Значит, умеешь, — решительно отрезала Хель. — Распустим костюм по швам, тот, белый, с жемчугами. Ткань хорошая, дорогая.

— Почистить надо будет, — вставил Марьядек. — Там еще сажа осталась. И крови мал-мала. Лучше бы продать по лоскуткам… Девкам и бабам на ленты в самый раз.

— Хм? — Хель снова повернулась к Виторе. — Кровь отстирывается?

— Соли распустить, половник на большой котел воды, — заученно прошелестела девушка, явно повторяя накрепко вбитые правила. — От заката до восхода замочить. Потом стирать в холодном. И что-нибудь кислое…

— Так и поступим, — согласилась Хель.

— Но что мы изобразим на флаге? — задался резонным вопросом Кадфаль. Судя по широченной улыбке, идея бродяге с дубиной понравилась. И Гаваль поставил бы хорошую серебряную монетку (имейся у него таковая), что бывшего крестьянина отдельно развлекает замешательство дворян, которым предлагалось странствовать буквально под «левой» тряпкой, очищенной от сажи с кровью.

— Рисовать не будем, — продолжила творческую импровизацию Хель. — Выкроим из черной ткани символы попроще. Для начала прихватим за углы фигур, чтобы держалось, потом уже швами по всей длине.

— Ну-ну, — еще шире осклабился Кадфаль, хотя это казалось выше человеческих сил и челюстей. — А чего нашьем то?

— Да, — поддержала Гамилла и назидательно просветила. — К выбору геральдических фигур надо подойти ответственно. Для нас лучше всего — хоругвь.

— А чего бы не прапор? — предположил Бьярн, задумчиво почесывая один из многочисленных шрамов, похожий на толстую веревку, зашитую под кожу лица.

— Прапор должен развеваться, иначе повиснет тряпкой, позорище выйдет, — категорически не согласилась Гамилла. — А хоругвь идет по-вдоль жерди, ее и пеший нести может пристойно. Следует правильно выбрать знаки. Например…

Тут арбалетчица выдала череду заумно звучащих слов наподобие «гонтовидный», «пурсиван» и «паноплия», от которых Гаваль сразу почувствовал себя очень глупым. Бьярн вступил в диспут, имея собственное понимание того, как следует изображать гербовую символику, прочие же навострили уши, готовясь к бесплатному развлечению.

— Нет.

Одно лишь слово резануло как меч, оборвав едва начавшийся спор.

— Нет, — повторила Хель. — Это нас как раз и выдаст. Если подделать обычный герб, он и будет выглядеть подделкой. Тут нужно что-нибудь необычное.

Все помолчали, обдумывая, тем более, что высказанная мысль звучала вполне здраво.

— И что же тогда? — вопросила Гамилла, даже не пытаясь скрыть недоверие.

Хель улыбнулась, брови ее на пару мгновений сошлись, будто перекатывая некую мысль. Затем женщина произнесла странные слова:

— Не можешь делать сложно, делай просто. Но так, чтобы казалось изысканным и многозначительным…

* * *

Одна из версий самодельной удочки (на самом деле их тьма):

https://www.youtube.com/watch?v=J0wbeWqyOP8&

## Глава 4

Глава 4


Шторм завис в неустойчивом положении, как раскрученный волчок, готовый вот-вот качнуться в ту или иную сторону. Суровый холодный ветер мчался будто яростная колесница, разрывая в клочья гребни волн и белые тучи. Солнце то скрывалось за пеленой дождя, то пронзало холодными, яркими лучами рваные облака. Казалось, две могущественные стихии — небо и вода — приготовились к жестокой битве, а передовые отряды на границе уже ведут арьергардные схватки.

— Правее! Держи правее!!! — проорал Курцио во все горло далеким от придворной куртуазности голосом. Биэль, отчаянно хохоча, стиснула не по-женски сильными руками коромысло румпеля. Очередной порыв злого ветра надул парус из пропитанной рыбьим жиром шерсти, изогнул единственную мачту до скрипа. Крошечный кораблик, на котором не нашлось места даже для каюты, помчался еще быстрее, хотя это казалось невозможным. Из-за минимальной осадки лодочка буквально скользила по волнам, едва касаясь воды плоским дном. Или скакала по гребням наподобие сумасшедшего барана, это смотря как подойти к аналогиям. Словно предвкушая грядущий пир, над водой показалось несколько черных треугольников — плавники падальщиков, жаждущих добычи.

— Сейчас начнется! — воскликнул Монвузен, цепляясь за скудный такелаж, чтобы не вылететь за борт. Ограждений на кораблике, разумеется, не имелось.

Когда-то, давным-давно, во времена гибели Старой Империи, отчаянных морских сражений, где сталкивались целые флоты, и ковалось несгибаемое превосходство семьи Алеинсэ, такие быстроходные лодки применялись в качестве вестовых, чтобы передавать приказы, а также возить с корабля на корабль что-то малоразмерное и крайне важное. Со временем побоища с участием десятков галер и парусников ушли в хроники овеянного славой прошлого. Но «рассекающие море» остались, потому что им нашлось иное применение, далекое от войны, однако столь же опасное…

Мужчина, не выпуская одной рукой трос, второй быстро размотал короткую бухту веревки на поясе, зацепил крюк с пружинной защелкой о медное кольцо, привинченное к мачте. Теперь можно было использоваться обе руки, не слишком рискуя оказаться за бортом. Если выдержит канат, плетеный из пяти нитей, если выдержит, не сломавшись, пружина. Если…

Буруны, мечущие хлопья пены, неуловимо изменились. Сухопутный человек или обычный моряк ничего странного не заметил бы, но Курцио был отпрыском народа моря, к тому же знал, на что и как смотреть.

— Прямо! — скомандовал он, для верности махнув рукой с ладонью, выпрямленной «лодочкой» — Теперь только прямо! Что бы ни случилось, держи руль прямо до команды!!!

Шапочку сорвало ветром, коротко стриженые волосы Монвузена слиплись иголками. Биэль кивнула, взялась крепче за румпель, молясь, чтобы выдержала ее страховочная веревка. Маркиза устала смеяться, диафрагму сводило болезненными спазмами, однако неподдельный восторг, перемешанный с восхитительным ужасом, требовал выхода. Биэль мало что способно было удивить и тем более поразить, в ее-то возрасте и с ее опытом. Однако лазутчику императора это удалось, сполна и еще сверх того. Поэтому, невзирая на смертельную опасность забавы, женщина веселилась от души, чувствуя себя юной девой, перед которой открыт весь мир, и даже смерть не имеет над ней власти. Воистину, Монвузен сделал подарок дороже всех ценностей Ойкумены.

Ледяной ветер кусал плотную, обтягивающую одежду из промасленной кожи с шерстяной поддевкой. В обычных обстоятельствах Биэль замерзла бы до зубовного стука и онемевших пальцев, но сердечный жар струился по телу, разогревая кровь.

— Черт возьми, мой островной герой, я люблю тебя! — прокричала она, будучи не в силах справиться с накалом чувств. К счастью, в борт ударила шальная волна, и шквал, налетевший с рычащим воем, унес неосторожные слова, развеял их над беснующимся морем, не дав проникнуть в уши Курцио.

Биэль на мгновение задалась вопросом: а что она в самом деле чувствует по отношению к островному ренегату? Было ее порывистое признание нашептано подлинной страстью, от сердца, или же происходило из опьяняющего восторга удивительной забавой? Однако мысль развития не нашла, потому что началось главное .

Курцио бросил взгляд в сторону, туда, где поодаль раскачивался на волнах двухмачтовый корабль. Отсюда было плохо видно, тем более ничего не слышно, и все-таки Монвузен понял, что вся команда столпилась у борта, отчаянно размахивая руками, очевидно ликуя и ужасаясь.

Земляные черви, подумал он, позволив типично островному высокомерию одержать верх над обычной рассудительностью. Что бы они понимали в настоящих забавах благородных людей!

И снова Монвузен отметил некую «приглаженность» волн, будто внизу, под самой границей стихий, скользило нечто большое, обтекаемое. И оно приближалось, идя полукругом, будто лиса в погоне за кроликом. Звери, бегущие наперерез, не выдерживают постоянный курс, а всё время поворачивают за ускользающей добычей, так и здесь — что-то подводное двигалось с большой скоростью, нагоняя от кормы.

Наступал момент высочайшей опасности, но также и триумфа. Курцио до последнего не был уверен, что получится, в конце концов сам он подобную охоту никогда не организовывал, только участвовал и, откровенно говоря, не на первых ролях. Тем не менее все получилось, даже с лихвой. Благодаря осеннему шторму опасная игра превратилась в по-настоящему рискованную и не хотелось думать, как отреагирует старик Вартенслебен, случись что с его старшей дочерью. Но что-то менять было уже поздно, не позволяли честь с гордостью, и Монвузен лишь надеялся, что Эрдег, покровитель бездонной Пучины, не слишком оскорблен переходом непутевого сына в иную веру, поэтому не будет мстить, пользуясь моментом.

Курцио подхватил из специальной стойки первый гарпун, именуемый «затравочным». Сорвал с острия защитный футляр. Лодочка скрипела и тряслась, гонимая ветром, обещая вот-вот развалиться по отдельным доскам. Чутье опытного моряка подсказывало мужчине, что, хотя буря кажется страшной и неминуемой, это все же грозное завершение, а не прелюдия. Час-другой и непогода уймется, волны смирят бег, а ветер будет не рвать морскую гладь, а скользить по ней, лаская холодными поцелуями. Но за час многое в силах измениться…

И вот оно!

Прямо за кормой вода разорвалась, как ветошь, раскололась мириадом пенных брызг, выпуская из глубины чудовищную морду. Гигантская башка размером с бычий торс имела обтекаемую форму и была закрыта со всех сторон костяными пластинами, словно белым доспехом. Громадные серые глазищи, похожие на бельма слепца, таращились без всякого выражения. У твари не имелось зубов, однако броня на челюстях, отчасти похожих на клюв, выдавалась вперед и зубрилась как пила. Курцио по личному опыту знал, что режущая кромка по остроте лишь немногим уступает ножу и затачивает сама себя благодаря постоянному щелканью пасти. А сила сжатия такова, что крошатся самые прочные доски. Одного движения страшных челюстей достаточно, чтобы пустить лодочку на дно.

Работая плавниками, каждым из которых можно было накрыть овцу, морское чудище задрало башку, намереваясь не укусить, а обрушиться сверху вниз, сокрушая добычу бронированной головой как дубиной, а затем уже пожрать добычу. Курцио сжал гарпун, помня, что наконечник из хрупкого стекла и достаточно слегка задеть мачту, чтобы разбить содержимое. Еще он помнил: у охотника будет пара мгновений, чтобы не превратиться в добычу, а затем и в разорванный на клочки труп. Два трупа, если быть скрупулезно точным.

Биэль за спиной визжала, как сумасшедшая. Что происходило на корабле, лазутчик не слышал, но был уверен — и там раздался всеобщий крик ужаса. Отплывая на лодочке, Монвузен ограничился сообщением, что намерен поохотиться, не рассказывая никому, что это за охота, поэтому чудище, приманенное из глубин там, где пресноводное море смешивало воды с безбрежным океаном, оказалось неприятным сюрпризом для всех. Честно говоря — и для самого Курцио, ведь шпион императора не ожидал, что «клюнет» скотина таких размеров. Знал бы или хотя бы имел основания предполагать, что подобные исполины еще водятся на свете, вряд ли решился бы сойти с безопасного корабля и тем более взять маркизу Вартенслебен. С отцом которой теперь определенно случится до крайности неприятная беседа. Нет смысла даже надеяться, что историю о самоубийственном приключении удастся сохранить в тайне.

Остается лишь обратить недостаток в преимущество, сделав вид, что все так и задумывалось изначально. Но для этого предстоит сначала выжить.

Еще один мощный гребок плавников, и рыба высунулась из воды настолько, что похожая на валун голова поднялась вровень с линией взгляда Курцио — и приоткрылся край, на котором заканчивалась броня и начиналась «глотка», переходящая в голокожее брюхо. Монвузен с воплем швырнул гарпун и попал так, будто сами боги, сколько бы их ни было, направили его руку. Стеклянное навершие, заполненное алхимической смесью (дороже собственного веса золотом в два раза), ударилось о шкуру, что сама по себе была твердой, как вываренный в воске панцирь, но всяко мягче непробиваемой кости. Раздался хлопок, желто-зеленоватая вспышка резанула по глазам, в следующее мгновение фонтан драной шкуры, мяса и еще какой-то дряни ударил в море, оскверняя чистые волны.

Биэль, которая сидела на корме, цепляясь за страховочные ремни, а также рулевое перо, взвизгнула, поддавшись страху. И немудрено! Когда рядом, не дальше пары саженей, беснуется тварь, место которой по левую руку сатаны, сложно помнить о многих поколениях славных предков и фамильную храбрость.

Чудище не издало ни звука, бронированная морда не умела выражать что-либо, даже глаза остались прежними, как стеклянные плошки. Лишь судорога заставила содрогнуться могучее тело, плавники ударили по воде, вздымая соленые фонтаны. Панцирная рыба отстала, бешено молотя хвостом и взбивая пену, затем ушла вниз, однако неглубоко. Темное пятно под поверхностью скользнуло вперед, так, словно чудище собралось вынырнуть с лодкой на спине.

Биэль что-то вскрикнула, кажется «убей это!», однако за шумом ветра и стуком горячей крови в ушах расслышать было трудно.

Курцио подхватил второй гарпун и понял, что веревка мешает — не развернуться достаточно быстро, не превзойти ловкостью ярмарочного канатоходца. Одним движением охотник дернул конец узла на поясе, распуская его совсем. В три шага Курцио пробежал к носу лодочки, балансируя на палубе, что ходила ходуном. Тварь прошла, скребя доски костяным гребнем, под самым днищем, едва не опрокинув посудину. Как Монвузен сумел удержаться и не упасть за борт, сам не ведал, то было истинное чудо. Однако — удержался, встал у короткого бушприта, занеся оружие

По странной причуде естества «Dyn mawr o’r môr» никогда не уходил от боя и также не отворачивал в сторону хвоста. Создание или уходило влево, или норовило обогнать жертву, чтобы сокрушить ее хвостом, коль не удалось бронированной головой и челюстями. Сейчас… Прямо! Тварь шла строго прямо. И, опять выждав необходимое время, Курцио метнул второй гарпун, целясь в основание хвоста, воскликнув одновременно во всю мощь голоса:

— Вправо! Поворот направо!!!


— Опасная забава, — сказал вполголоса Мурье, опираясь на трость. Он с трудом удерживал равновесие на шаткой палубе.

— Ценное замечание, — сухо вымолвила Флесса, не глядя в его сторону. — И своевременное.

— Я не знал, что намерен делать островной уб…

— Помолчи, — отрезала вице-герцогиня Вартенслебен, управляющая всеми делами семьи по воле отца и владетеля.

Мурье Горбун чувствовал себя очень плохо. Он не любил море, корабли, а тем более качку, от которой душа и утроба выворачивались наизнанку. Увечья делали его неловким на палубе, ловаг все время боялся упасть, показавшись смешным. Однако приходилось соответствовать гордому положению капитана и первого стража вице-герцогини. Поэтому Горбун крепче вцепился в трость и, преодолевая боль в спине, грустно подумал о несправедливостях жизни. Ведь если ублюдок с Острова отправит на дно старшую дочь герцога — с кого спросит злобный старик?..

Красивая шатенка, нынешняя фаворитка Флессы, тоже страдала. Одеться просто и практично девушка не захотела, теперь соленая вода и ветер методично превращали ее батистовый наряд в тряпки, а прическу, сделанную лучшими куаферами столицы, в паклю. Сама Флесса, одетая в мужское платье, на беспогодицу внимания не обращала. Что еще печальнее, вице-герцогиня не обращала внимания и на свою новую любовницу, от чего та страдала и всячески пыталась вернуть милостивый интерес госпожи.

Полыхнул дьявольским огнем второй гарпун. Борясь за жизнь, Курцио мимоходом подумал, что стал вровень с лучшими людьми Сальтолучарда — лишь самые знатные бономы семьи могли охотиться на морских демонов, прочим эта забава была запрещена, и никакие деньги не позволяли купить давнюю привилегию. Опаснее считалось лишь приманивание глубоководных спрутов в зимнее полнолуние, но там угроза была такая, что развлечение превращалось в опасную работу. И потому большим успехом не пользовалось.

Смертельно раненое чудовище встало над водой почти вертикально, словно кит, только без красоты и грации повелителя морей. Бледная кровь хлестала фонтанами, челюсти щелкали с такой силой, что попадись в зазубренный клюв галерная мачта — ее перекусило бы на раз. Страшилище весом с десяток быков тяжело рухнуло в море, подняв огромный фонтан. Тяжелая волна ударила в корму и борт лодочки, так что мачта опустилась почти горизонтально, и натянутый парус зачерпнул углом воду.

Биэль, не дожидаясь команды (что в данном случае было вопиющим нарушением правил охоты, но мудрым действием само по себе) поставила руль прямо. Курцио буквально прыгнул на задранный борт, чтобы уравновесить его своей тяжестью. Поскользнулся и едва не упал, однако все-таки удержался. Не дав лодке перевернуться, Монвузен вцепился в такелаж, управляя парусом, стараясь уменьшить скорость и выровнять движение. Охота закончилась, так что исчезла необходимость нестись во весь опор, выжимая из стихии воздуха до капли всю его силу.

За кормой в последний раз ударил по воде огромный хвост, затем панцирный титан ушел на дно, словно брошенный в омут камень. Почему-то бронированные страшилы, умерев, тонули сразу. Поэтому их черепа и костяные пластины считались великой драгоценностью — требовалась редкая удача, чтобы добыть этакое чудо.

Монвузен выровнял дыхание, отер с лица воду, постарался накинуть прежнюю маску сдержанного аристократа, коего нечем удивить и для которого манеры — прежде всего. Лишь после этого Курцио повернулся к маркизе и осведомился самым, что ни на есть, придворным голосом:

— Надеюсь, вам понравилось, бриллиантовый шип моего сердца?

Биэль, в отличие от мужчины, даже не пыталась скрыть восторг и возбуждение.

— Это было великолепно! — призналась она со всей откровенностью и сразу предложила. — Следует непременно повторить!

Курцио счел за лучшее промолчать, гадая: маркиза и в самом деле не поняла, как близко прошла ныне смерть или наоборот, отлично поняла, однако сочла это лишь острой приправой к блюду?

Лодка направилась к большому кораблю, над которым реяло знамя Курцио аусф Монвузена — бело-красный щит-в-щите, перечеркнутый наискось полосой желто-красного цвета. Курцио до сих пор не знал, как воспринимать этот занимательный казус геральдики и монаршей воли.

Изначально герб Монвузенов был очень прост (что выдавало древность рода или претензию на таковое прочтение) — одна фигура, два цвета. Курцио им не пользовался, потому что принадлежал больше к ветви Мальтов семьи Алеинсэ. После того как островной шпион дезертировал, сменив хозяина, апелла Сальтолучарда, безукоризненно соблюдя все формальности, лишила ренегата дворянского достоинства и личного герба. Однако по материнской линии Курцио был Монвузеном и, соответственно, имел определенные права. Апелла Сальтолучарда не имела возможности эти права отобрать, однако внесла официальное представление об умалении символики и перечеркивании герба желтой полосой, в данных обстоятельствах и в таком виде — цветом измены. Оттовио лично рассмотрел вопрос, посоветовался с лучшими пурсиванами геральдической коллегии, а затем принял решение. Он утвердил представление Алеинсэ и тут же личным указом добавил поверх желтой полосы более узкую, красного цвета — знак достоинства и доблести. Толковать это можно было разными способами, но Курцио предпочитал о них вообще не думать. Тем более, что вместе с красной полосой на щите получил приставку «аусф» и пожалования от императора. Куда больше геральдических закорючек ренегата интересовало — когда материковые Монвузены явятся, чтобы выклянчить себе привилегий и выгод из внезапного вознесения далекого, презираемого родственника.

Лодка приближалась к кораблю, над бортами виднелись головы экипажа и охраны сразу трех благородных персон. Лица под шляпами и шлемами выражали самые разные эмоции, от явной тревоги до неприкрытого восторга. Наиболее злобной и неприятной выглядела Флесса аусф Вартенслебен. Впрочем, она и на борт взошла уже с таким видом, будто выпила чистого уксуса. Кажется, план Биэль развлечь младшую сестру изначально был обречен. «Срубая» парус, мужчина покосился на спутницу и обнаружил ее вполне довольной жизнью. Маркизе было не свойственно энергичное проявление чувств, но сейчас Биэль искренне улыбалась, а взгляд ее темных глаз казался лукавым, будто у сказочной лисы.

Когда Монвузен вскарабкался на борт по веревочной лестнице, Флесса шагнула к нему с таким видом, будто собиралась дать пощечину. Намерение вице-герцогини было однозначным и сулило большие неприятности, потому что стало бы оскорблением через действие по отношению к аристократу. Причем не какому-нибудь захудалому «цин», а дворянину высокого полета, другу императора. Сопровождающие как-то сразу подобрались, руки оказались в опасной близости к оружию. Положение спас Мурье, который на редкость удачно поскользнулся и, неловко взмахнув тростью, как бы случайно задел руку госпожи. Флесса гневно развернулась, готовая излить бездну ярости на столь нелепого слугу. Мурье подобострастно склонился, прижимая к сердцу правую руку. Тем временем через борт перебралась и Биэль.

— О, моя дорогая сестра, — маркиза даже не пыталась скрыть того, что приключение доставило ей громадное удовольствие. — Достаточно гнева! Я оценила твою родственную заботу, не стоит больше сеять досаду.

Не смущаясь чужими взглядами, Биэль распускала крепко затянутые ремни на охотничьем костюме, и там где промасленная кожа задубела, в ход шел кинжал.

Флесса хотела, было, разразиться гневной тирадой, но тут подумала, что в этом случае до крайности походила бы на отца. Он так же ярился, когда младшая дочь искала приключений и разных испытаний на свой изящный зад. Только вместо пощечин использовал для вразумления кнут. Поэтому Флесса лишь покачала головой, ухитрившись вложить в это движение бездну выразительного смысла.

— Дорогая, — Биэль улыбнулась. Теперь, когда она сбросила верхнее облачение, на маркизе остались только шерстяная фуфайка и чулки. То и другое вымокло насквозь, и холодный ветер уже вытягивал тепло, кожа старшей Вартенслебен покрылась мурашками. Подскочивший слуга накинул на плечи госпожи толстый плед.

— Милая сестра, — Биэль, по-прежнему не стесняясь свидетелей, порывисто обняла младшую. — Не сердись!

— Ты могла… замерзнуть, — Флесса будто устыдилась собственных тревог и удержала на языке готовое сорваться «погибнуть».

Биэль чуть отстранилась и внимательно поглядела в бледное лицо младшей сестры. Маркиза искала следы искренней заботы, а не злость того, на чью семью посягнули без позволения. Нашла или нет — кто знает… В любом случае маркиза поправила шерстяной плед и жизнерадостно сообщила:

— Холод полезен моей коже. Любезный Курцио аусф Монвузен предоставил мне самую большую и холодную ванну на свете. За что я ему искренне благодарна.

На последней фразе голос Биэль ощутимо звякнул сталью, четко и ясно показывая, как следует понимать сегодняшнее приключение всем без исключения свидетелям.

— Как пожелаешь, — буркнула Флесса.

Старшая сестра снова глянула на собеседницу с таким видом, будто хотела вновь заключить младшую в порывистые объятия, унять тревоги, заставить рассмеяться, как в детстве. Когда юные души не имели греха пред Господом, а тяжкая ответственность пред миром и семьей была всего лишь пустыми словами.

Взгляды темно-синих и светло-синих глаз соприкоснулись, на мгновение показалось, что вот-вот произойдет нечто хорошее, удивительное… Однако не произошло. Фаворитка вице-герцогини то ли не поняла, что это лишь пауза в разговоре, то ли решила — вот наступил удобный случай воспользоваться паузой и продемонстрировать госпоже верность. Девушка вклинилась со словами участия, и Биэль недоуменно приподняла бровь.

— Заткнись, — бросила Флесса, и девица послушно замолкла, часто моргая.

Курцио тем временем снял и костюм, и шерстяное белье, оставшись на продуваемой палубе в одной лишь повязке, прикрывавшей чресла на манер (как выразилась бы одна пришелица из очень далеких мест) японских трусов.

Шпион и маркиза обменялись такими взглядами, что, казалось, воздух между ними раскалился и осыпался искрами. Курцио, манерный и достодолжный как островной нобиль на балу, хотя стоял почти обнаженный на ледяном ветру, изящно склонился, подав руку маркизе. Биэль, похожая на северную морячку, обозначила реверанс и вложила холодные пальцы в крепкую ладонь Монвузена.

Им не понадобилось ничего говорить, изысканная и грациозная пара прошествовали рука об руку к каюте, провожаемая горящими взорами команды, равнодушная к чувствам окружающих. Флесса закусила губу, глядя им в спину и делая вид, что не замечает, как малочисленная охрана и моряки тяжело задышали, глотая слюну.

— Что скажешь? — вполголоса спросила вице-герцогиня, не поворачивая голову к Мурье. Впрочем тот все понял верно и ответил без малейшей заминки, столь же тихо:

— Несколько шрамов от оружия. Немного для такого возраста. Очень, очень искусен или редко сражается.

— Или и то, и другое, — подумала вслух вице-герцогиня.

Мурье чуть помолчал и добавил:

— Не уверен, но я бы сказал, что в молодости его ударили стилетом в спину. Исподтишка. Очень особенный след.

— Ясно. Приведи этих скотов к порядку.

Флесса опять же не уточняла, каких именно скотов она имеет в виду, но верный помощник и тут все понял верно. Как обычно. Горбун обрушился на матросов с проклятиями и руганью, а свиту благородных персон призвал к порядку и достоинству. Пока Мурье наводил дисциплину, Флесса глянула на фаворитку, и в глазах коротко стриженой брюнетки сквозила зимняя стужа. Девушка на всякий случай сделала самый глубокий реверанс и подобострастно склонила голову.

— Ты наглая, дурно воспитанная девка, — вымолвила Флесса.

— Как прикажет моя госпожа, — с готовностью согласилась девушка. Если у нее и были какие-то сомнения по данному поводу, подаренное на днях кольцо с рубином охватывало палец приятной теплотой и нашептывало, что терпеливым воздастся сторицей.

— Ты шлюха. Алчная и глупая.

— Что, моя госпожа?.. — растерянно пробормотала девица.

— Я оскорбила тебя, — сухо вымолвила вице-герцогиня. — Почему бы тебе, скажем, не дать мне пощечину?

— Чт-то?.. — проблеяла шатенка. Она понимала: разворачивается катастрофа, однако не могла сообразить, что именно происходит и как себя надо вести.

— Ты ведь не простолюдинка, — с холодным, отстраненным любопытством, глядя как на диковинную вещь, отметила вице-герцогиня. — Почему ты с готовностью терпишь унижение? Ответь мне должным образом!

Девушка мялась, ломала пальцы в мокрых перчатках и страдала, глядя снизу вверх на всесильную Вартенслебен. Грозовой фронт согнал тучи в одну плотную массу, которую осветило солнце. Мир окрасился в свинцово-синие цвета, снова пошел мелкий осенний дождь. Флесса стояла, скрестив руки на груди, будто не замечая, как ледяная вода пропитывает стеганую куртку, шляпу с очень маленькими полями, расшитыми бисером, красные чулки.

— Прекрасная… госпожа… — прошептала спутница.

— Нет… Ты не она , — протянула Флесса с видимым разочарованием, глядя на фаворитку, чья шапочка вымокла и покоробилась, открывая волосы цвета кленового сиропа.

— Пошла вон. Отправляйся в трюм и не показывайся мне на глаза, пока мы не причалим к пристани. После, впрочем, тоже не показывайся. Мурье, заплатишь ей. И напомнишь, чтобы я одарила семью…. скромно. Их дочь не порадовала меня.

Горбун молча склонился. Девушка жалко забормотала скомканные извинения, все еще надеясь как-нибудь исправить случившуюся беду. Тщетно. Мурье, у которого по всеобщему мнению, сердце выели мыши, подхватил бывшую фаворитку за руку и настойчиво повлек в сторону. Надежды очередной претендентки на привилегии, дарения и прочие выгоды раскололись вдребезги.

Повинуясь слаженным действиям команды, корабль отворачивал, уходя в сторону холодного солнца, чьи лучи уже не грели. Часть свиты осталась не при делах, часть боролась с дурнотой, достигая разной степени успеха. Ветер гудел в натянутых парусах, и скрипело дерево.

Флесса прошла на корму, чувствуя, как палуба под мягкими подошвами сапожек ходит из стороны в сторону наподобие маятника, одновременно и легкого, и неотвратимого в своем движении. Дождь прекратился, шторм лишь задел краешком судно и ушел дальше, оставив за собой взбаламученную воду. Рулевой, мимо которого прошла Флесса, дисциплинированно опустил голову, понимая, что рядом с такой особой лучше превратиться в тень. Молодая женщина постояла, глядя на пенный след за плавником руля. Моряки, тем временем, зажигали, на всякий случай, сигнальные фонари. Воздух был так насыщен влагой, что вот-вот ожидалось явление густого тумана.

Вспомнив некие события прошлого, Флесса подавила желание раздеться и прыгнуть в море, чтобы охладить внутренний жар стылой водой. Задрала голову, пытаясь рассмотреть далекие звезды в пелене туч. Безуспешно, лишь серебристый свет луны с трудом пробивался к морю, как сметана через мелкое сито.

Флесса достала из-за пазухи два листа пергамента, которые почти не пострадали от влаги. Столичные астрологи готовы были вывернуться наизнанку, чтобы угодить дочери одного из Ужасной Четверки, правившей Империей от имени Оттовио Доблестного. Они воспользовались лучшими чернилами, так что буквы и чертежи сохранили первозданную ясность.

Два листа, два гороскопа, составленные разными мастерами, представителями двух соперничающих школ. Один астролог несколько лет назад прорицал императору Хайберту Готдуа, что его судьба подобна колосу, который вознесся, ослепляя мир золотом спелого зерна в готовности прорасти стеблями удивительных событий. Так и случилось — смертоносный серп в руках наймитов Острова прервал жизнь правителя, срезав ее начисто, и множество удивительных событий произошло вслед за тем. Второй астролог также был точен в предвидении грядущего, и пусть оба мастера использовали разные каноны, итог оказывался достойным внимания.

Флесса получила заказанную работу перед отплытием и, приняв сестринское приглашение, до сих пор не ознакомилась с результатом. Теперь все же решилась, подумав, что самое время развернуть пергамент и узнать судьбу. Точнее предвидение судьбы двух человек в их взаимосвязи.

Один заказ был выполнен в традициях «Зодиакального человека», когда путь светил и эзотерическая символика соотносятся с телом человека, ибо как живое тело представляет совокупное множество частей и сущностей, от Движения до Субстанций, так и в сотворенном Пантократором мироздании по воле Его все целостно и взаимосвязано. Другой же представлял собой круг, разбитый на множество секторов с длинными формулами, а также многоступенчатыми обозначениями на основе магических литир. Его чертили по канонам «оптико-геометрической» традиции, исходившей из примата «кругов свечения небесных светил», которые оказывают преимущественное, а зачастую исключительное влияние на судьбу человека.

Молодая правительница Герцогства Запада смотрела на драгоценные предсказания, сделанные лучшими из лучших за баснословные деньги. Лицо ее сохраняло каменную неподвижность и бесстрастие. Затем Флесса достала кинжал и медленно разрезала в клочки оба листа, бросая их в море, чтобы отныне лишь рыбы имели возможность прочитать написанное, да и те — не больше одной буквы.

Губы Флессы шевельнулись, немо повторяя слова, выжженные в памяти наряду с иными:


«… и Красная Королева, властвующая над Севером, повергнет ниц Королеву Черную, чья десница простерта над Западом, однако сделает она сие не мечом, не копьем или любым иным оружием, и случится это не на поле брани…»

## Глава 5

Глава 5


псть очен трдно

я страюсь

надо больш стртся

гаспжа гврт нада псть о всем

гаспжа гврт птом буде легче

гаспжа гврт незя прпскать гласне

да да

я будеть грамотна

я будеть как гаспжа хль


Опись АА105062, текст 3

* * *

— Красиво…

Открывающийся вид и в самом деле был удивителен и фантастичен. По правую руку высилась далекая и одинокая гора, чьи склоны припудрил белый цвет снега и ледников. А перед странниками раскинулось широкое и неглубокое озеро с каменистым дном. Крупная галька неправильной формы имела яркие и разные цвета — карминово-красный, золотисто-березовый, земляничный, сангиновый, бирюзовый всевозможных оттенков и другие. Однотонные, двухцветные, полосатые — и притом на берегу не имелось ничего подобного. Будто некая волшебная сила создала котлован и заполнила его галечной подушкой, не проронив ни единого камешка на сторону.

— Очень красиво, — со всей искренность повторила Елена и опустила руку в прозрачную воду, похожую на жидкий хрусталь голубоватого оттенка.

Оказалось, это была ошибка. Пальцы обожгло так, что женщина торопливо отдернула кисть. Создавалось впечатление, что вода имеет температуру жидкого азота, но почему-то сохраняет жидкое состояние.

— Черт возьми! — от всей души высказалась Елена, встряхивая онемевшей кистью.

— Чудо света, — прокомментировала Гамилла. — Я слышала о таких местах. Про них говорят… разное. В основном, что это кусочки прежнего мира. Мира волшебства, когда люди умели больше нынешнего. Они переделывали землю и воду по своему желанию.

Пока женщины говорили, подошел Гаваль, тащивший на плече Г-образную конструкцию из древка с перекладиной на вершине.

— Но почему эту красоту не растащили на всякие постройки? — удивилась Елена. — Бесплатный камень.

— Говорят разное, — повторила Гамилла.

Елена обдумала эти слова и обратила внимание на полное отсутствие в пределах видимости каких-либо построек. Это было неправильно — где вода, там всегда живут люди. Или хотя бы работают. Видать и в самом деле что-то не в порядке с этой неземной красотой.

— Дурное место, — негромко и решительно вымолвил Бьярн. — Не нужно тут нам быть.

— А рыба здесь есть? — задался практическим вопросом Гаваль, которому не терпелось опробовать удочку. Он положил ношу и озирал водную гладь с видом хозяина-добытчика.

— Ищи, что поймаешь, все твое, — арбалетчица широким жестом обвела чудо света, и менестрель обиделся. Но в меру, памятуя, что целиком зависит от спутников, и насмешница не раз помогала ему. Кроме того, прозрачная вода казалась совершенно безжизненной.

Елена потерла медленно отогревающиеся пальцы и восхитилась чистотой воды. Озеро было широким, и гора отражалась целиком, без малейшего изъяна. Казалось, что перед странниками не подлинный мир, а искуснейшая иллюзия, обработанная на компьютере. Вновь Елена подумала, что таких красок на Земле не увидеть — даже самые обыденные вещи казались странными и удивительными на рассвете и закате, в объединенном свете луны и солнца.

И тут Елене подумалось, что гигантская луна вызывает огромные по сравнению с земными приливы и отливы. Но физика есть физика, на другие жидкости ночной колосс должен влиять соответственно. Соки растений, кровь… Логично предположить, что пришелец из другого мира обязан чувствовать это влияние, поскольку не приспособлен к нему. Но женщина с Земли ничего подобного не ощущала. Странно…

Здесь, наверное, было над чем поломать голову, но Елена решила, что этим она займется как-нибудь в иной раз. Сейчас требовалось определиться, куда следовать дальше. Дорога, по которой они пришли, раздваивалась, огибая чудесное озеро. То есть опять нужно было решать — налево или направо.

Гаваль щурился, пытаясь высмотреть в хрустальной глади какие-нибудь признаки рыбы, но тщетно. Здесь даже водорослей не было, потому галька удивляла чистыми цветами без всяких помех.

— Кажется, тут я ничего не поймаю, — решил, в конце концов, незадачливый рыбак.

Кадфаль, вспомнив увиденное и услышанное в долгих странствиях, предположил, что это «бисерное» озеро, то есть водоем, образованный на реке или притоке, соответственно у него должен быть вход и выход. В какую сторону ни поверни, все равно будет какая-то водная преграда и мост. А где мост, там всегда кто-нибудь сидит на взимании платы. Можно, конечно, двинуться параллельно реке в поисках брода…

Елена хотела было подбросить монетку, затем решила, что не стоит отдавать судьбу в руки случайности, по крайней мере, теперь. Коль сошлись на том, что следует идти «по левую руку» и пока что удается более-менее — следует продолжать.

Так и сделали, не то, чтобы с энтузиазмом, скорее понимая, что здесь лишь Бог располагает.

Они прошли, наверное, часа два, изрядно притомившись. По пути встретилось несколько одиноких путников и две группы побольше. Одиночки, завидев отряд в неполный десяток людей, к тому же неплохо вооруженных, торопливо уходили с дороги, укрываясь подальше в холмах или на равнине. Первая компания была крестьянской, судя по всему, люди возвращались с торга, имея две телеги с тщательно прикрытым грузом. Кадфаль присмотрелся, живо пошевелил носом и вынес приговор: «зерно». Серьезного оружия у пейзан не имелось, зато хватало посохов и топоров. Елене очень кстати вспомнились сентенции учившего ее Раньяна о том, что шест в любых ипостасях есть господин всего оружия. Если умеешь им пользоваться.

Две группы разошлись, настороженно косясь друг на друга, и Елена готова была поклясться, что под рогожей на телеге скрывался, по меньшей мере, один взведенный самострел.

Вторые были откровенными беженцами, ничем не отличающимися от многих и многих, что встречались Армии прежде. Судя по всему, большая семья из трех поколений, которая целиком снялась с одного места и отправилась наугад, в поисках лучшей доли. Двухколесную повозку «одноколку» тащили впрягшиеся мужики, а женщины нагрузились прочим скарбом. Дети катили в тачке старуху, очевидно матриарха семьи. Когда Елена посмотрела на их грязные, покрытые пылью лица, уже отмеченные голодом, выражающие лишь безмерное отчаяние, когда увидела рожицы детей, похожих на старичков с воспаленными веками, атритными пальцами — рука сама собой потянулась к мешочку с сухарями.

— Нет.

Ладонь бретера в штопаной перчатке легла поверх ее пальцев, крепко сжала.

— Но… пусти! — Елена попробовала вырваться, Раньян усилил хватку, стиснув челюсти от боли. На высоком лбу проступили бисеринки пота.

— Нет, — повторил он сквозь зубы, резко и жестко. — Нельзя.

Елена посмотрела на него диким взглядом и открыла рот, чтобы высказать энергичные мысли, подходящие моменту. Скорее всего на этом ее связь с бретером и закончилась бы, потому что усталость, ответственность, обычный страх, сумма людских страданий и горя. увиденных по пути — все это за одно мгновение переплавилось, как в тигле, обернувшись вспышкой ярости. В таком состоянии говорят, не задумываясь о последствиях, и сказанное не часто удается простить, а Раньян был горд.

Но…

— Он прав, — Бьярн «поджал» Елену с другого бока, вроде бы и не напирая, но притом ощутимо нависнув.

— Он прав, — эхом повторил Кадфаль. Чуть подумал и добавил. — Уж поверь, я это знаю лучше всех.

Елена оглянулась на беженцев, что тащилисьдальше, не обращая внимания на вооруженных людей, с которыми только что разминулись. Женщина зашипела сквозь зубы, как настоящий тагуар, в глазах ее пылала злость.

— Много ртов. Отдадим еду, им хватит на считанные дни, — с хладнокровной безжалостностью разъяснял арифметику голода Кадфаль. — Не поможет. А у нас убудет. Где добыть провизию?

— Забрать, — проскрипел Бьярн, дергая рассеченным кадыком. — У других таких же бедняг.

— Купить… обменять… — выдавила Елена, чувствуя. как спазм перехватывает горло. Подступало мерзкое, уже знакомое ощущение, когда хочется рыдать, но слез нет.

— А что у нас есть на продажу или обмен? — с той же спокойной рассудительностью вопросил Кадфаль. — То, без чего мы не обойдемся?

Елена опустила голову, скрежеща зубами от ощущения космических размеров бессилия. Разум оценивал, взвешивал аргументы спутников и признавал их тяжелыми. Однако не все отмеряется холодным рассудком… Или все?

Елена оглянулась вслед беженцам, стиснув кулаки так, что коротко стриженые ногти впились в ладони. Лицо женщины превратилось в бледную маску. Раньян держал ее за руку, не ослабевая хватку.

— Достаточно, — глухо сказала Елена. — Отпусти.

Бретер повиновался, не говоря ни слова. Они зашагали дальше, и процессия снова растянулась длинной змеей, будто каждый странник хотел остаться наедине с собственными мыслями. Солнце карабкалось в небо, яркое, однако уже не слишком теплое.

Бьярн ушел вперед, исполняя роль дозорного. Елена мерно ступала, глядя перед собой.

— О чем ты думаешь?

Артиго подошел незаметно, и от вопроса женщина вздрогнула, едва не схватилась за меч.

— Что?

— О чем твои помыслы? — очень серьезно, не отводя пристальный взгляд, повторил мальчик.

— О справедливости.

— Для всех?

— Да. Я думаю, как ее можно обеспечить среди людей, которые считаются неравными от природы. По божьему установлению.

— Ты придумала что-нибудь?

Тон и слова мальчика казались… жутковатыми. Так сильно они контрастировали с видом чумазого отрока с неровно остриженными волосами.

Надо с ним поиграть во что-нибудь, невпопад подумала Елена. А то сплошные бегства и кровопролитие. Пусть Артиго во многом и похож на старичка в теле мальчишки, он все-таки ребенок то ли десяти, то ли одиннадцати лет. И, помнится, гонял тряпичный мяч с огромным удовольствием. А потом это едва не стоило жизни уже самой лекарке.

— Да.

Ответ ее был кратким и резким. Артиго помолчал немного, красноречиво давая понять, что ему этого недостаточно.

«Ну да, он же мой император, а я его фамильяр…»

— Я вспоминала… — Елена осеклась, поняв, что слишком глубоко задумалась и потеряла бдительность. Какие тут, к черту, воспоминания!

— Я думала, как привить идею справедливости для всех, когда мир изначально несправедлив, — повторила она, стараясь, чтобы это прозвучало естественно. — Когда справедливость отмеряется по происхождению. Следует внушить людям эту мысль, дабы те поверили в нее, приняли в качестве жизненного правила. И обеспечить веру… практически.

Артиго молчал, с терпеливой снисходительностью ожидая, когда его непосредственный вассал и фамильяр исполнит свой долг, посвятив господина в суть размышлений. Елена же с удивлением открывала для себя новое состояние формального подчинения вышестоящей инстанции, когда тебя удерживает не связь нанимателя и работника. Что-то подобное она переживала на Пустошах, но там всегда чувствовалась невидимая цепь угрозы. Подчиняйся — или будет плохо. Сейчас же…

Нет, серьезно, вот этот смешной и нелепый шкет — ее повелитель по всем писаным и неписаным правилам жизни Ойкумены? Тот, кто в принципе может приказать все, что угодно, хоть умереть за него — и она обязана выполнить указание? Это было… забавно. Снова рассудочное понимание местных устоев сталкивалось с укорененными в душе принципами, рождая ощущение несерьезности, карнавальности происходящего. Казалось, вот-вот мальчик рассмеется, тряхнув отрастающими вихрами, воскликнет «прикол! смешно ведь, да?» и все отправятся играть в тряпичный мяч.

Но Артиго не смеялся. Он внимательно смотрел на Елену взглядом непроницаемо-темных глаз и ждал как господин. Терпеливый, незлобивый, но все же господин, который задал вопрос и не допускал даже мысли о том, что его волю могут проигнорировать. Елена прокашлялась и решила сделать вид, что она и в самом деле настоящий фамильяр настоящего императора. Так сказать, потренироваться в новом положении. Заодно проговорить вслух общие мысли насчет идеологического элемента предстоящей борьбы.

— Объявить всех людей равными нельзя… Однако сделать это необходимо.

За двумя короткими фразами стояли многие дни напряженных размышлений. Как русский человек, воспитанный советским человеком, Елена, разумеется, верила во всеобщее равенство и общественную справедливость. Три с лишним года назад (или уже почти четыре?.. время не просто бежит, оно летит птицей… или убийственной стрелой, ежели с поправкой на местный антураж) девочка Лена, вероятно, попыталась бы как-то привить идею равенства и братства на локальные почвы. Однако с той поры утекло немало воды, Елена сменила много имен, обзавелась шрамами в ассортименте и основательно растеряла юношеский идеализм. Теперь она хорошо понимала концепцию сменяющих друг друга социально-экономических формаций и невозможность прыгать через ступеньки этой лестницы. Нельзя вещать про всеобщее равенство там, где каждый, безусловно, нерассуждающе верит в бога и установленное самим господом изначальное неравенство. Во всяком случае — нельзя вещать привычными Елене определениями. Здесь требовалось что-то иное, адаптированное под мировосприятие аборигенов…

— Значит, надо их как-то уравнять иными способами, — сообщила она.

— Какими? — все с тем же пронзительным вниманием спросил Артиго.

— Через единый закон для всех. И персону императора, как становой хребет системы справедливого, понятного, общеобязательного правосудия.

Мда… в мыслях это казалось намного весомее и внушительнее. Проговоренное вслух звучало как-то путанно и не слишком убедительно.

— Не понимаю, — сказал после краткого раздумья мальчик.

«Я тоже» — хотела признаться Елена, однако решила не искать легких путей. И тут ей вспомнилась давным-давно услышанная концепция «рабов божьих». Есть ли что-то подобное в церкви Пантократора женщине было неизвестно. Но терять то все равно нечего, так ведь?

— Кто есть власть после Бога? — начала она рассуждать вслух, отчасти укладывая кирпичиками прежние мысли, отчасти импровизируя. — Император. Он высший и лучший из всех людей.

Артиго молча склонил голову, признавая очевидную вещь.

— А коли все прочие стоят ниже властителя, они, так или иначе, являются его слугами. И вассалами. Прямо или через несколько звеньев.

Артиго нахмурился и почесал нос. Елена прокляла себя за то, что пренебрегала уроками ойкуменской жизни. Работает ли в местной системе феодального подчинения правило насчет «не моего вассала»? Хрен бы знал…

— Соответственно император, как высшая инстанция, вполне может провозгласить единый и справедливый закон для всех. И в дальнейшем быть золотым гвоздем, вокруг которого вращается весь механизм. Император станет опорой и гарантом праведного суда, где каждый найдет защиту. Хм…

Елена скорчила гримасу и выдала пришедшую на ум красивую фразу:

— Один император для всего мира и единый закон для всех людей!

— Все люди не равны перед Богом, но равны перед императором и законом? Не является ли это покушением на устои, дарованные самим Господом нашим Пантократором? — Артиго сразу и безошибочно заметил слабое место в логике реформации.

— А где сказано, что люди не равны перед богом? — вдохновенно парировала Елена и тут же отступила на шажок, убоявшись заходить на опасное поле теологии. — Надо священные тексты почитать внимательно.

Вот и обозначилась главная уязвимость идеи, а также первоочередное направление деятельности. Начинать благое дело следует не от солдат, права и юристов. А от Веры. От вдумчивых разговоров с теологами, подведения под каждый тезис новой идеологии соответствующих цитат из «Первооснов», местной Библии. Потому что хватит одного вопроса наподобие того, что сейчас задал Артиго — и любая конструкция, не основанная на «Бог разрешает» рассыплется. Запомним это…

В голове настойчиво крутились скудные обрывки школьных знаний, какие-то прокламации насчет того, что будь люди не равны, бедняки рождались бы с седлами на спинах, а дворяне в коронах. Хм… А хорошее воззвание получится. Можно сказать, что бедный и богатый, будучи ранеными, одинаково страдают, истекая кровью, потому что Пантократор создал их равными. А если раздеть донага крепостного и дворянина… хотя нет, вот это сомнительный момент. Потомственные богачи и бедняки зачастую выглядят как представители разных видов — отличие в труде и питании. На это упирать не стоит. Где бы найти хорошего церковника, чтобы побеседовать о религии, проверить границы дозволенного в толковании священных текстов, не рискуя обвинением в ереси? Кадфаль не годится, он боец, далекий от теологии.

— А как же суды королевств? Привилегии отправления правосудия властителями, надорами, фо-ишпанами и князьями? — не унимался мальчишка.

— Их следует упразднить, — пожала плечами Елена. — Суды должны судить по единому своду законов и быть организованы по единому образцу, не подчиняясь никому. Где бы они ни находились. Лишь император властвует над блюстителями, а больше никто. Император выплачивает им содержание, назначает, отстраняет служителей. И жестоко наказывает всех, кто покусится на судебную пирамиду. Тогда в руках повелителя окажется инструмент власти над миром.

— Неужели?

— Страшна не жестокость, — теперь Елена говорила вполне уверенно, основываясь на практическом опыте и личных наблюдениях, так что слова буквально сами собой укладывались в красивую линию. — Страшен произвол. Суд, который неподвластен местным князькам и вельможам, это становый хребет, который сцепит, сошьет воедино Империю.

— Но… — Артиго замялся, то ли пораженный величием концепции, то ли подбирая не слишком ранящие слова для критики безумных мечтаний. — Чтобы сделать это былью, надо переписать все законы?.. Единый суд не может судить по разным правилам.

— Нет, — махнула рукой Елена. — Свод законов надо будет не изменить, а написать заново. Если уж закладываться на такую перестройку, нет нужды ставить очередные подпорки под ветхое здание. Придется его снести начисто. А на пустыре воздвигнуть новое, красивое, просторное, устойчивое.

— Но… кто?.. — мальчик-император умолк на полуслове.

— Юристы, конечно, — вновь пожала плечами Елена. — Церковники обоснуют, почему новый суд и новый закон угодны Господу нашему, Пантократору, единому в шестидесяти шести атрибутах. А глоссаторы и юстициарии придумают судебник, который станет обязательным и единственно употребимым в каждом уголке Ойкумены, от моря до моря.

«Кодекс Наполеона…» — Елена в очередной раз горько пожалела, что никогда не любила историю. Женщина отчетливо помнила, что великий француз… или корсиканец?.. впрочем неважно — великий деятель считал Кодекс своим величайшим успехом и творением, превыше военных побед. Но чем был так велик сборник законов? Кто бы знал… и вспоминать бесполезно, нельзя вытащить из памяти то, чего не знала.

— Они не согласятся, — предположил Артиго. — Великие правоведы извлекают пользу и выгоду из сложившегося порядка вещей. Зачем его менять?

— Значит мы обратимся к не столь великим правоведам, — пожала плечами Елена. — К тем, кто за хорошую плату обоснует все, что нам нужно. Сославшись на все, что угодно. И соответственно наши юристы станут великими творцами нового Закона Империи.

Лицо Артиго напомнило Елене мордочку котика перед миской, где лежит хозяйская колбаса. Ужасно хочется куснуть, лапка сама собой тянется, но меж треугольных ушек живет четкое понимание, что последствия не порадуют.

— Не получится, — глухо сказал он.

— Сейчас — да, — согласилась Елена. — И после тоже. Через неделю, через месяц. Может быть и через год. Но когда Империю встряхнет до самых основ. Когда «люди чести», — эти слова она вымолвила с отчетливым презрением, которое не ускользнуло от мальчика. — Покажут всем, что вместо чести они полны лишь скотством и алчностью… Тогда…

— Что будет тогда? — тихонько спросил, почти шепнул император без империи.

— Тогда придет время чудес, — улыбнулась Елена, и улыбка эта была нехорошей. — Невозможное станет возможным. Мы предъявим граду и миру великую идею. Ее обоснование. И того, кто гарантирует эту идею. Первого после Бога. Ойкумене давно нужен имперский абсолютизм.

Она перевела дух. Импровизация плохо началась, однако в итоге получилась не такой уж и скверной. В энергичной речи объединились как давно обдуманные идеи, так и новые задумки, вспыхнувшие метеорами творческого экспромта.

— Имперский… — Артиго запнулся.

В общем языке Ойкумены не было подходящего аналога для слова «абсолют» в его политическом значении, так что женщина опять сымпровизировала, составив конструкт. В переводе что-то наподобие «превосходное превосходство».

— Но это не все, — продолжала рассуждать Елена, которая, что называется, «поймала волну». Полезное дело — обсуждать мысли вслух, многие вещи предстают в новом свете, многое приходит на ум того, что раньше не приходило.

Бьярн заспешил вперед, измеряя тракт длинными ногами, словно циркулем. Хель не обратила на это внимания, поглощенная только что пришедшей в голову мыслью.

— Не все, — Артиго не спрашивал, а скорее отмечал, будто ставя запятую.

— Не все, — повторила Елена. — Если так вот рассудить… Должна быть…

Она запнулась. Больше всего здесь подошло бы слово «узда», однако использовать его применительно к малолетнему правителю было бы… как-то нескромно и невежливо.

— Если закладывать дом на века, следует ограничить и власть императора. Иначе из всего этого великолепия вырастет обычное самодурство правителя. Оно, конечно, лучше произвола многих. Но так и начинают рушиться государства.

Черт возьми, снова подсказал ей внутренний голос. Опять прокол. Ведь с точки зрения местного жителя, да еще образованного (каковым Артиго определенно является), нет и не может быть никаких «государств». Держава была и остается единой — Империя, которая есть непосредственный преемник Старой Империи, процветавшей тысячу лет. «Королевства» хоть, по сути, являются самостоятельными образованиями, но формально это лишь самоуправляющиеся губернии.

Надо следить за языком! Привычка оперировать старыми понятиями, механически переводя их на местный язык, к хорошему не приведет.

Артиго молча ждал продолжения, и по его лицу нельзя было понять, о чем думает мальчишка, заметил ли он какую-то несообразность. У женщины язык чесался от желания попробовать перевести на местное наречие и объяснить патрону, что такое «конституционная монархия». Но нет… пока не стоит.

— У меня есть кое-какие мысли по этому поводу, мой господин, — сказала она, приложив к сердцу ладонь. — Но их следует обдумать. Сейчас они были бы преждевременны, обрывочны и скорее запутают, чем прояснят какие-то вопросы.

«И вообще мечтать не вредно. Тут непонятно, будет ли что положить в котел через неделю…но чаяния уже о смене общественно-экономической формации, а также организации устойчивой власти в масштабах континента»

Артиго еще помолчал, топая ножками в детских ботинках. Следовало отдать ему должное, мальчишка хоть выглядел аутичным и слабым, оказался вполне жилист и вынослив для пеших переходов.

— Не нужно, — глухо вымолвил он, уставившись куда-то в сторону.

— Что? — не поняла женщина.

— Ты говоришь меньше, чем знаешь. Намного меньше. И не умеешь лгать, — теперь маленький император уставился на нее, и у Елены мороз по коже скользнул, настолько недетским был тот взгляд. Взгляд человека, два года живущего в осознании, что половина мира хочет его убить, а вторая половина — надеть на палку в качестве марионетки.

— И не умеешь высказывать хотя бы тень уважения к тем, кого не уважаешь, — закончил маленький император. — Так что не пытайся скверно притворяться.

— Это не отсутствие уважения, — покачала головой Елена. — Ваше… Высочество.

— Величество, — безрадостно усмехнулся мальчик со взглядом старика.

— Ваше Величество, — поправилась женщина. — Просто…

Эх, а и черт с ним, была не была.

— Просто в тех краях, откуда я родом…

«Так не принято»?.. Нет, плохой вариант.

— Я очень мало общалась с благородными особами. У меня нет в крови этих знаний и привычек.

«Интересно, а как меня воспринимала Флесса? Она ведь тоже пренебрегала всеми условностями»

Елена ожидала, что сейчас последуют неминуемые вопросы и уже приготовилась рассказывать наспех придуманную историю о каких-нибудь далеких местах, может быть даже за океаном. Отличный, кстати, повод аккуратно заложить в голову Артиго идею о мире за пределами Ойкумены. Крошечная мысль из которой, глядишь, со временем родится эпоха географических открытий.

Однако мальчик не стал ничего спрашивать. Он подумал и со вздохом произнес:

— Тебе нужно учиться этикету. Может быть, мы все умрем еще до заката. Но может быть Пантократор даст нам шанс вознестись. Будет странно и нехорошо, если ты станешь проявлять давние привычки в новом положении моего фамильяра. Строптивый и невоспитанный слуга отбрасывает дурную тень на господина.

Елена хотела ответить, однако не успела. Выдвинувшийся вперед Бьярн возвращался, спеша и определенно готовый сообщить нечто важное.

— Впереди мост, — сказал покалеченный искупитель. — И застава какая-то.

— Бандиты? — Кадфаль сориентировался первым.

— Нет. Они тут давно, место обжитое. На рвачей и бетьяров не похожи.

— Достаем флаг? — Гамилла посмотрела на Елену и Артиго, будто не могла сразу решиться, чье указание исполнять в случае противоречия. Однако и мальчик, и женщина кивнули разом, не сговариваясь. Арбалетчица достала из седельной сумы аккуратно сложенное полотнище с рядом тесемок для крепления. Хель молча вытащила из поклажи сапоги, начала переобуваться. Гаваль задумался, к чему это, затем сообразил, что в сапогах скакать и прыгать удобнее, то есть рыжеволосая готовится к драке. Юноша побледнел, чувствуя, как подкатывает к горлу скудный обед. Гамилла и Марьядек тем временем развернули белое полотно.


Флаг Несмешной Армии императора Артиго представлял собой хоругвь, то есть прямоугольник, не развевающийся горизонтально, а прикрепленный к перекладине на древке в буквы «Г», так что материя свободно висела. К белому полотну были пришиты девять значков из темной ткани — восемь треугольников, расположенных в два столбика, и один квадрат, венчающий композицию. Круги смотрелись бы лучше, однако такая символика свидетельствовала о вероятной принадлежности к Церкви, это, скорее всего, повлекло бы лишние вопросы.

Когда «прорабатывали концепт», сначала у Елены возникла мысль повторить знамя, которое она видела однажды то ли в галлюцинации, то ли видении. Прямоугольный штандарт с тремя символами — литиры, означающие «закон», «плуг» и «меч». Однако, во-первых сон был однозначен: белые символы на черном поле. Во-вторых, Елену охватывала дрожь при одной лишь мысли о том, чтобы оказаться хоть как-то причастной к этому образу возможного будущего. Поэтому, чуть-чуть подумав, она решила, что сделать «изысканно и многозначительно» можно другим способом. Тут и вспомнился старый-старый фильм, который Дед считал если не лучшим из всего, что когда-либо снималось на пленку, то одним из. Так земная классика обрела воплощение в совершенно ином пространстве-времени.


— Ну, двинулись, — проворчал Бьярн, критически обозрев дизайнерский флаг.

Река была неширокой, метров двадцать шириной, может тридцать. Течение довольно медленное, вода умеренно чистая, не как в озере, однако дно рассмотреть можно. На полупрозрачной глади отражались розово-желтые блики солнца. Пару раз что-то шумно плеснуло, вызвав оживление у Гаваля, который от внезапно открывшейся возможности порыбачить даже перестал бояться, во всяком случае, на время.

Мост был каменный, однако сильно, очень сильно изношенный, со следами энергичной эксплуатации при минимальных вложениях на амортизацию. Часть камней то ли вывалилась естественным образом, то ли была вытащена для строительных надобностей. Покрытие в середине постройки давно заменили на дощатое, несколько бревен подпирали конструкцию, показывая, что «быки» уже не справляются.

Застава представляла собой два сарая, побольше и поменьше, коновязь, а также сторожевую башню, почерневшую от времени.

Поленница дров, кострище, обложенное битыми кирпичами, и большой котел, похожий на кувшин с обрезанным горлышком. Здесь явно обосновались прочно и надолго. Личный состав, из тех, кого видно, был укомплектован четырьмя пехотинцами, а также сержантом. Последний тоже пребывал в пешем состоянии, однако привязанный конь был сильнее на вид и повыше рядовой крестьянской лошади, да и копье, прислоненное к сараю, казалось настоящим. Не рыцарская пика, которая прошивает два ряда пехоты, но тоже штука грозная.

Огонь теплился, котел парил, источая запах вареной брюквы, капусты и солонины. Пехота занималась хозяйственной деятельностью, сержант, озирая окрестности строгим взором, громоздился на стуле из полена с водруженным поверх седлом. У коновязи сидел грустный мужчина в городском платье, с колодкой на шее, покрытый синяками. Видимо злостный неплательщик пошлины. Какой-либо символики пункт досмотра и сбора не имел, что маркировало его как, вероятнее всего, самоуправный.

Завидев нестройное, но сплоченное воинство, да еще под непонятным флагом, сторожевая общественность обозначила некую деятельность. Стражники засуетились, что-то уронив, понатягивали сброшенные ватники, вооружились копьями немногим выше человеческого роста. Сержант ограничился тем, что поправил на поясе кожаную портупею с кавалерийским шестопером. Елена уже запомнила — если оружие выглядит маленьким, несерьезным, значит для всадника, который обычно воюет лишь одной рукой.

Компания приближалась к мосту, стараясь двигаться быстро и в то же время с достоинством, как положено свите значимого человека. Первым шагал Раньян, которого лекарка, наконец, побрила. Так что бретер, бледный и похудевший, выглядел сурово, зловеще, уже не как мушкетер, а скорее вампир. За спину Раньян повесил меч Хель, а дареную королевскую саблю подвесил к поясу и выставил напоказ, чтобы темный рубин в рукояти светил на все деньги, внушая почтение. Следом вышагивала Гамилла, торжественно вздымавшая хоругвь безымянного повелителя. Бок о бок с ней торопился Гаваль, не понимавший, отчего при равной длине шага ему приходится семенить, чтобы угнаться за спутницей. Менестрель играл на флейте, потому что неприлично знатному человеку странствовать без герольдов и музыкантов. Кстати, получалось неплохо — юноша набрался практики, поучился у столичных деятелей искусства, поэтому его мелодия звучала достойно.

Далее тяжело ступал Бьярн, как обычно, с длинным клинком на плече. Артиго восседал на лошади, которую вел под узцы Марьядек, состроив наиболее свирепую из своих физиономий. Сразу за конем шагал Кадфаль, держа в одной руке дубину, в другой кольцо Пантократора. Искупитель с набожным видом то и дело смотрел в небо, что-то бормоча под нос. Елена и Витора замыкали шествие. Женщина с Земли выставила напоказ писчие принадлежности, а на лице Виторы и так аршинными буквами начертано было «прислуга».

Паноптикум, решила Елена, прикинув, как все это выглядит со стороны. Идея обставить подобным образом «путешествие дворянина инкогнито» уже не казалась такой хорошей, как при ее рождении. Вместо внушительного кортежа получился цирк на пешей тяге. С другой стороны — много ли надо сельским пролетариям военного труда? Протоколы благородных они вряд ли знают, люди чести для простолюдинов — как пришельцы с другой планеты. Разношерстность компании (наверное) сыграет в пользу ее правдоподобия, ведь каждый знает, что благородные путешествуют со свитами, где полно бездельников и странных дармоедов.

Авось и так сойдет… Или не сойдет. Тогда случится драка, в которой…

Елена прикинула шансы. Шестеро с одной стороны, пятеро с другой. Вернее четыре с половиной, потому что Раньян в лучшем случае ограниченно боеспособен. Но вряд ли собиратели пошлин ровня прожженным убийцам вроде Кадфаля и Бьярна. Да и она сама по себе кое-чего стоит.

Отгавкаемся, решила Елена, и небольшой отряд из девяти человек продолжил шагать под мерный топот изношенных подошв и завывание дудки Гаваля. Ветер дергал и трепал белое знамя из драгоценного габардина с нашитыми значками обычного сукна.

## Глава 6

Глава 6


Пехотинцев оказалось не четверо, а пятеро, выглядели они в меру боевито, в точности как положено людям, что не бредут по колено в крови от сражения к сражению, однако занимают ответственный пост, где расслабляться нельзя. Чуть в стороне виднелось небольшое кладбище, могилки выглядели относительно свежими, так что если путники не спешили умирать именно здесь, застава и впрямь была неспокойной. Два коровьих черепа болтались на веревке, подвешенные к площадке башни, они сухо перестукивались, навевая соображения о бренности земной жизни, а также иные оптимистичные мысли.

В стороне бегал ребенок лет семи, блондинчик в зеленой курточке по самые щиколотки, а также темно-красном шапероне. Наверное, сын кого-то из стражников. Елена отметила, что парнишка слишком уж хорошо и одновременно не по росту одет, будто напялил заведомо чужое платье, притом недавно — подшить не успели.

Командир вышел вперед, корча рожи, однако не ради демонстрации. а скорее как близорукий человек, силящийся рассмотреть мелкую мелочь. Один из подчиненных, тот, что выглядел моложе всех, подобрался к уху начальства и зашептал, должно быть, расписывая происходящее. Начальник заставы кивнул, просветлел и стал отдавать какие-то указания.

Гаваль боялся — по-настоящему опасался — стрелков. Несмешная Армия, после того как арбалетчица поломала баллестер, оказалась полностью беззащитной перед метательным оружием. Несколько человек (включая лекарку, а также самого менестреля) могли худо-бедно швырять камни пращами, однако у заставников имелось, по меньшей мере, два самострела, хоть и с деревянными дугами, но все же смертельно опасных для оппонентов без брони.

Проход на мост загораживала шипастая «рогатка», судя по цвету и виду, служившая не одному поколению дозорных. Стража частично укрылась за преградой, остальные расположились по сторонам. Ребенок дисциплинированно спрятался за сараем. Командир выпятил грудь колесом и встал, заложив руки за спину, прямо на пути компании. Это весьма обнадеживало — если бы ожидалась драка или безыскусный грабеж, местные наверняка подошли бы ответственнее к вопросам безопасности. Впрочем, самострелы были натянуты, и владельцы их стояли так, что сразу набежать не вышло бы.

Интересно, подумал Гаваль, это у них в целом такое расслабление или нас не воспринимают как угрозу? Учитывая дымы по всей округе от сожженных деревенек, скорее второй вариант.

Когда отряд подошел к мосту, Гаваль прекратил играть. В наступившей тишине отчетливо было слышно, как холодный ветер шуршит высохшим ковылем, подвывает над рекой.

— Благородный господин изволит странствовать в сопровождении свиты! — провозгласила Гамилла. Дальше арбалетчица протараторила заранее выученную легенду о юном аристократе, путешествующем инкогнито в поисках знаний, приключений и ценного опыта.

— Пропустите нас, — закончила речь женщина с нажимом, однако без явного вызова, как человек, имеющий некое право.

Командир заставы поглядел на юного и безымянного аристократа, затем обозрел его свиту и в конце концов уставился на хоругвь. Артиго держался идеально, в точности как дворянин, презирающий скопом и по отдельности абсолютно все, за что цепляется благородный взор. Заставники смотрели в основном на Бьярна, который выглядел самым страшным.

— Хе, — произнес, в конце концов, старший заставы. Он, видимо, пришел к некоему решению, однако не спешил его реализовать. Судя по хмыканью и отсутствию подобострастия на широком лице, седоусого дядьку маскарад и фальшивая хоругвь из дорогущей материи не убедили.

— Да? — приподняла бровь Гамилла.

— А че железку таскаешь без обертки? — спросил командир вместо того, чтобы впечатлиться, осознать свое ничтожество и отступить. — Ржавеет ведь!

— Обет, — проворчал Бьярн. — Не заключать сталь в ножны, пока то и это.

— А чего, того и этого?

— Семейная тайна, — отрезал искупитель.

Гаваль как бы невзначай отступил, крутя в трясущихся пальцах дудку. В детстве будущий Потон-Батлео, как положено мальчишке, грезил об участии в великих сражениях, поближе к славе, однако подальше от риска. Мечтая о будущем, Галли, как звала его мать, странствовал рука об руку с людьми благороднейшего происхождения, участвовал в значимых событиях, вдохновлял воинов чудесной музыкой. Действительность, надо сказать, примерно соответствовала мечтам, здесь нашлось место и путешествиям, и встречам с носителями чистейшей крови, а уж значимых событий выдалось, пожалуй, с перебором. Однако воплощенные чаяния не радовали, скорее наоборот, пугали. Жизнь будто смеялась над юношей, не иначе произволом Темного Ювелира. Гаваль крепче сжал непослушные пальцы и стиснул зубы, чтобы те не клацали от страха.

— Ну да… Обеты, оно важное. Это дело полезное… А какие новости на югах? — спросил командир, не спеша представиться.

Бьярн шмыгнул носом, переложил меч с левого плеча на правое и добродушно спросил:

— Не обманули?

— Не-а, — качнул головой широколицый, тоже без какой-либо злости, будто собеседники деловито обсуждали ярмарочные цены или качество сала на продажу.

Видя, как спокойно развивается беседа, представители двух компаний немного расслабились, по крайней мере, внешне. Хель как бы невзначай продвинулась вперед, ссутулилась, глядя в землю.

— Хорошо придумали, — одобрил заставник. — Быдлу всякую, пожалуй, обманет, — он подумал несколько мгновений и великодушно сообщил. — Да чего уж, точно обманет!

— А ты не быдла всякая, — предположил Бьярн.

— Не-а, — подтвердил круглолицый. — Меня жызня покатала, пообтерла. Это я щас тут в теньке спокойствиям радуюсь. А до того разное повидал.

Он сделал витиеватое движение рукой, долженствующее показать удивительные хитросплетения жизни.

— На чем спалились? — деловито спросил порубленный искупитель.

— Наглые больно, — с прежним великодушием поделился мудростью заставник. — Морды в землю не утыкаете, на господина юного смотрите без должного почтения. И нет промеж вас капитана. А быть должон, ведь парнишка сам команды не раздает, моложавый больно.

— Ну да, — почесал плешивый затылок Бьярн. — И то верно…

— Так что, думаю, вы мальчонку от большой напасти увозите. И мальчонка не купеческий, — командир искоса глянул на Гамиллу, оценив ее узнаваемую татуировку на лице.

— А чего так? — это спросил уже Кадфаль.

— Да бросьте, — аж поморщился усатый. — Стать не торгашеская. Такую морд… физиономию толстый кошель не дарит. Ее только по рождению Боженька выдает. И не стала бы Госпожа стрел наниматься к аршиннику. А благородный не взял бы в свиту бретера.

Гамилла промолчала, сохраняя на лице выражение строгой насупленности. Раньян с отсутствующим видом тронул рукоять сабли, заставив оружие качнуться на перевязи. Гаваль аж удивился, несмотря на липкий страх. Какое тонкое наблюдение, тем более сделанное обычным сержантом из дикой глуши! Видать, на самом деле жизнь пообтерла, если человек с одного взгляда может различить спесь купца и аристократическое превосходство.

— Ну да ладно, чегось там на югах? — напомнил заставник. — Баяли тут прямоезжие, в Пайте снова буза да погромы случились?

Его славное воинство немного расслабилось, хотя самострелы оставались взведенными. Ребенок вернулся из-за сарая и снова затеял игру с разноцветными камушками, выбивая одни другими по каким-то неизвестным правилам. А может и без правил вообще, веселья ради. Судя по развороту головы, Хель попеременно смотрела то на заставника, то на малыша, и это Гавалю не понравилось. Ужасно не понравилось. Впрочем, что здесь и сейчас могло понравиться?..

— Ничего хорошего, — двинул широкими плечами Бьярн. — Кто-то кому-то снова по мордасам навешал. Вроде как графья бунт с прочими раздорами учинили. Но мы люди маленькие. Так, побоку монеток перехватываем. Заказали отвезти куда подальше, вот и везем.

— Ага, — кивнул заставник, даже не пытаясь скрыть добродушное недоверие. Вздохнул, будто подведя черту и сокрушаясь, что пора заканчивать душевную беседу с хорошими людьми. Затем почесал давно небритый подбородок и сообщил с прямо-таки крестьянской рассудительностью, не быстрой, но цепкой. — Ну, с флажком хорошо придумано, прям уважаю. Но денежку отсыпать все ж придется. И эту… перемию.

— За что? — уточнил Бьярн.

— За нашу короткую память, — осклабился заставник, опуская руки на широкий пояс с медными бляхами. Следует отдать сержанту должное — командир заставного ополчения не дрогнул ни голосом, ни телом, хотя у порубленного искупителя меч уже покоился на плече, готовый к бою.

— И сколько?

— Ну, щас пощетаем, — командир возвел очи к небу, затем снял с пояса счетный шнурок, на котором было завязано несколько узелков. Он старательно перебирал узлы, бормоча под нос заученное. — Во исполнение древняго долга всех земляных и дворных владельцов…

Гаваль чуть было не поправил «земельных», но прикусил язык. Ветер ослаб, и хоругвь красиво повисла, чернея нашитыми символами.

— … строить, поправлять дороги и мосты или уплочивать этот долг деньгами. Взымаеца «мостовщина». Она же пошлина за проезд и провоз между берегами реки. Обязательная для всех. Окроме людей служилых, императорских. Гонцов. И дворян.

Командир торжествующе посмотрел на компанию, словно предлагая восхититься тем, как ловко он все затвердил и соблюл порядки. Армия энтузиазма не проявила, и Гавалю не понравилось, как сдвинулась Хель, становясь по правую руку оратора. Менестрель вспомнил, что лекарка-убийца предпочитает действовать ножом с левой руки.

— Не вижу промеж вас ни императорских слуг, ни гонцов, ни… дворян, — командир внимательно посмотрел на обираемых и быстро добавил. — Коих пришлось бы называть, в особый проезжий свиток записывать и вообще все такое.

Гаваль не смотрел на Артиго, но готов был поклясться, что мальчишка побледнел еще сильнее обычного, получив такую шпильку прямо в родовую гордость. Однако, судя по всему, наука Хель даром не прошла, и юный император не издал ни звука.

— Бочек у вас нет, значица бочковый сбор не взымается, — рассуждал меж тем счетовод. — Телег нет, полотно колесами не разбиваете… То бишь и тележный сбор не в жилу. А лошадки есть, значица подковный сбор. Подковы, они даже камни стирают, а уж доски в щепу дробят на раз. Зерна и муки на продажу нет… Эта, цените нашу доброту, ваши припасы торговыми не обзываем. А там специальная подать. Девять вас всего…

Командир пересчитал еще раз, на всякий случай.

— Точно, девять как один. Итого… И еще столько же сверху… Перемия, как и договаривались. Ну, думаеца ровным счетом четыре полновесных копы будет в самое то. Можно стертыми и обрезанными денежками, но по весу чтобы четыре ровных «серебрушки» набралось.

— А пику тебе салом не помазать? — осведомился Бьярн. — На премию уговора не было. Словами не менялись, по рукам не ударяли.

— Я же сказал, за короткую память, — терпеливо напомнил командир, и его славное воинство заулыбалось, кивая. — Это чтобы когда поскочут за вами, мы про вашу честнУю шай… собранию не припомнили. А ведь поскочут. Парнишка то наверняка из проигравшей семьи. Отправили подальше и абы с кем, лишь бы скорее. Победители немалую награду всяко назначат.

— За нами не поскочут, — проворчал Бьярн, обменявшись взглядами с Гамиллой. — И дороговато выходит. Все ж не рыцаря нанимаем. На мздоимстве свет стоит, но как-то и совесть иметь надо.

— Ну, байлю, то бишь мне, по чину меньше не полагается. А если деньгов нет, провизией возьмем, — хмыкнул мздоимец. — Вот не поверю, что без малого десяток при двух лошадках бредет средь холмов. И в сумах не бултыхается чего пожрать. Еда, овес, ссыпайте сюда и гуляйте себе дальше, куда хотели. Токмо не затягивайте, а то и до семи коп щас доторгуемся.

Бьярн и Гамилла переглянулись. Гаваль уже неплохо выучил манеры спутников, потому выдохнул и расслабился, поняв, что скорее всего компания без изысков откупится.

— Вообще можем и камушком взять, — командир присмотрелся к сабле Раньяна. — От красивой блестяшки с вас не убудет. Там и янтарь вроде?

А теперь Гаваль увидел, как посмотрели друг на друга Хель с Раньяном, и выронил дудочку. Этого никто не заметил, потому что спутники привыкли созерцать криворукость музыканта, а стражников парень с дуделкой не интересовал.

— Умно, — покачал головой Раньян. — Ну, что ж, Ищите клещи, будем камень вытаскивать.

Он снял оружие с перевязи, закинул саблю на плечо, как Бьярн, только не вынимая из ножен, похромал к «рогатке». Пехота оживилась и, сохраняя разумную осторожность, начала подбадривать бретера, одобряя правильный выбор.

— Эй, там, — без особой угрозы, однако с нажимом приказал командир. — Пусть баба ножик возьмет и поднесет парням. Не доверяю я ентим бретерам городским. Вона как обвешался заточенными железками, аж глаза слепит от блеска. Как начнет еще бритвой своей махать, кому это нужно?

— Нам сдача полагается, — буркнул Раньян. — За этот камешек всех вас купить можно. И не по одному разу.

— Сдачу добрым словом и праведным напутствием получите, — отозвался мздоимец.

Хель пожала широковатыми для женщины плечами, что казались еще шире из-за мужской куртки, прилично выглядевшей главным образом стараниями Виторы и ее иглы. Подошла к Раньяну, взяла саблю и направилась к «рогатке», держа саблю неловко и нелепо, едва ли не за конец ножен, словно боясь прикоснуться к убийственной стали. Народ лыбился, мальчишка в красном продолжал кидать камешки. Судя по запаху, еда в котле начала подгорать, однако никто на это внимания не обращал.

Артиго посмотрел на Хель, затем на Раньяна, который с расслабленным видом заложил руки за спину. Перевел взгляд на Гамиллу — женщина, избавленная от необходимости соблюдать маскарад, передала хоругвь Марьядеку и что-то искала в объемной суме.

— Эх, — с искренней печалью вздохнул Бьярн. — Не вышло у нас, значит, друг дружке очи зассать.

— Чего? — недоуменно спросил усатый.

Хель обошла заграждение и протянула саблю стражникам. Увидев, что здесь никакой хитрости нет, те залыбились вовсе уж радостно. На свет появились клещи, причем не простые, кузнечные, а маленькие, как у ювелира. Хель посмотрела на Раньяна, бретер оглянулся на Бьярна, рыцарь покосился на Гамиллу, которая достала из сумки обрывок хитро вывязанной веревки. Артиго, ни слова не говоря, слез с лошади, попрыгал немного, разминая уставшие от долгого сидения ноги. При этом он удерживал поводья и встал так, чтобы лошадиный корпус загораживал его от стрелков. Гаваль ползал на коленях, стараясь подобрать инструмент, но дудочка вываливалась из дрожащих пальцев.

— «Байль» — это больше про судебное, — пояснил Бьярн, улыбаясь одной стороной лица. — Пошлины байли сроду не брали. Ты городской и замковую службу не тянул. Знаешь, кто такие бретеры и как они выглядят. Речь простолюдина у тебя поддельная. То бормочешь, как слабоумный, то забываешься и говоришь, как грамотный. Но главное, по всей округе дымы, шляются банды и прочие отбросы. А ты стоишь себе как в почетном карауле. Допустил вплотную человека с мечом наголо и даже задницу не почесал. Почему не боишься, что мы злодеи? Потому что знаешь, кто здесь мастер по грабежам. И откуда нищебродскому сержанту знать, как выглядит рубин и тем более речной янтарь? Драгоценности — господская добыча. Когда Красная луна разнесла герцогское войско в Тяжелом Урочище, горцы выбрасывали изумруды с бриллиантами в грязь, думали, это стекляшки. Вот я и говорю, ни мы тебя не обманули, ни ты нас. Ничья выходит.

С пару мгновений они молча смотрели друг на друга. Командир чуть дернулся, опустив руку на шестопер. Пальцы Бьярна сжались на рукояти меча, старая кожа оплетки чуть слышно заскрипела, будто нашептывая «не успеешь…»

— Разойдемся? — напряженно и тихо предложил усатый, который, очевидно, и в самом деле был тертым калачом, быстро думал и так же решал. — Валите на хер, коль хитрозадые, — он спохватился и добавил. — Но камешек наш! Вам драться не с руки, половину своих растеряете.

— Могилки свежие, — подумал вслух Бьярн, как будто не слыша предложение. — Мне так видится, вы там настоящих сборщиков и закопали. Решили постоять здесь, перехватить, что получится. Нас пропустили бы за мзду без вопросов, чтобы не рисковать. А после отправили бы вдогонку подельников. Те, небось по округе шарятся, верно?

— Так расходимся? — напряженно повторил главарь, сверля взглядом уродливое лицо рыцаря-искупителя.

— Да кто так делает! — воскликнула Хель с явным возмущением. — Сломаете же!

Ей ответили дружным и громким негодованием, дескать, что бы понимала какая-то баба в славном оружии, а также серьезной работе. Бабы побрякушки носят, а остальное — мужская забота! Поглощенные спором и алчностью озабоченные настоящей работой мужчины уже не смотрели на руководство и обираемую компанию.

— Ты бандит, в силу того ублюдок, убийца и подонок, — будто не слыша предложение сообщил Бьярн. — А еще дурачок. Бретера колченогого испугался, но лису в курятник запустил.

Главарь быстро, резко вдохнул, отшатываясь, но Бьярн успел раньше. Длинноногий искупитель шагнул вперед, будто скользнул на коньках, меч вспорхнул с плеча, как пушинка, ведомый разворотом всего корпуса, и достал противника самым концом. Заточенное с утра лезвие прошло сквозь старый ватник, разрезая его как бритва гнилую ветошь. Одновременно с этим Гамилла встряхнула путаную веревку, и она развернулась, чудесным образом превратившись в пращу. Свинцовая пулька легла в петлю будто сама собой.

На мгновение все замерло, как на гравюре, потому что слишком резким оказался переход от рядового вымогательства к суровой резне. Хотя, наверное, все же правильнее сказать — не замерло, а двигалось очень медленно, как под водой. Главарь мелкими шажочками отступал, хватаясь то за шестопер, то за ватник. Тряпичная набивка жадно впитывала кровь, поэтому со стороны убийственная рана казалась просто широким разрезом, под которым открывается красная подкладка. Злодейские подручные по большей части не поняли, что случилось, настолько быстрым оказался удар седого искупителя. Гамилла сделала шаг вперед, чтобы не задеть спутников и резко взмахнула пращой, что казалась детской игрушкой для охоты на ворон. В отличие от большинства пращников, госпожа стрел не раскручивала петлю над головой, а сделала одно лишь резкое движение из-за спины. Раньян дернул ремень, сбрасывая на локоть ножны с мечом Хель, а сама женщина уже неведомым образом успела вытащить нож и кинжал.

Свинцовый кругляш попал точно в лоб первому арбалетчику, тот содрогнулся всем телом, дернув рычаг, и болт ушел высоко в небо. Пораженный еще валился, то ли оглушенный, то ли мертвый, а Гамилла уже доставала следующую пулю. Бьярн ударил смертельно раненого главаря в голову, развернув меч плашмя, чтобы убрать помеху с дороги, не попортив лезвие. Смел как тряпичную куклу и без лишней спешки отправился к мосту. За рыцарем шагал Кадфаль, бормоча «эх, жаль Насильника нет, он таких злодеяк оченно не любил». Марьядек посмотрел на все это, тяжело вздохнул и поднял хоругвь повыше, как настоящий герольд, придающий схватке официальность. В драку будущий командир пикинерской роты Его Величества не полез, справедливо рассудив, что людей хватит, не нужно толкаться локтями. Артиго так и прятался на всякий случай за лошадью, успокаивая встревоженное животное. Ребенок в красном шапероне так и продолжал кидать камешки, повернувшись спиной к мосту. Мужчина в синяках и городской одежде скорчился, насколько позволяла колодка, чтобы не попасть под раздачу или случайный метательный снаряд

И все задвигалось, помчалось вперед, как обезумевший конь, у которого аж искры летят из-под тяжелых подков.

Второй арбалетчик успел метнуть короткую стрелу с «пробивным» наконечником и оперением из стружки, но стрелял впопыхах и не целясь, так что попал и довольно удачно, но уложил не Бьярна, а вторую лошадь. Неудачливый стрелок — следует отдать ему должное — не побежал, а схватился за вторую стрелу, однако в следующее мгновение Хель слегка, будто не всерьез провела арбалетчику по шее самым острием кинжала — во всяком случае, так показалось со стороны. Кровавый фонтан из артерии ударил вперед едва ли не на сажень, рассыпаясь облаком алых капель, каждая из которых искрилась в солнечных лучах как рубин, так и оставшийся в рукояти сабли. Кровь сразу же уделала коллег по бандитскому занятию с ног до головы, а Хель быстро и легко отбежала дальше по мосту, освобождая себе пространство для действий прямым клинком. Доски тревожно скрипели под сапожками фехтовальщицы. Раненый арбалетчик засипел рассеченным горлом, сделал пару неверных шагов и упал с моста. Раньян перебросил меч поверх голов фальшивых сборщиков пошлины, Хель сумела и отправить нож за пояс, и поймать той же рукой длинное оружие.

Нехитрый грабеж за считанные мгновения превратился в сущее непотребство. Два стрелка вышли из строя, причем крайне эффектным образом. С одной стороны целеустремленно и очень зловеще шагали два мрачных бойца — Кадфаль и Бьярн. Страшнее всего была их кажущаяся неторопливость, деловитость, которая не обещала противникам ничего хорошего. Эти люди шли не угрожать, наказывать и вразумлять. С другой, на мосту, поджидала рыжеволосая девка с господским клинком, которая ни секунды не оставалась в неподвижности. Она все время двигалась, причем как-то странно, раскачиваясь, пританцовывая, словно детский волчок в дерганом ритме. Выбор меж двух зол казался единственно возможным, и оставшиеся в живых бросились по мосту, торопясь перебежать на ту сторону. Хель встретила их с жуткой ухмылкой, будто примерзшей к чуть тронутому загаром лицу.

Здесь, наверное, стоило бы выложить эффектное высокохудожественное описание жестокой схватки, но правда заключается в том, что никакой схватки, по сути, не было. Злодеи могли бы достичь большего, если бы сразу организовались и выступили одним фронтом, тесня поединщицу. Настоящие солдаты так и поступили бы, сообразно привычке и опыту, но у бандитов подобной смекалки не нашлось. Они бросились, топоча сапогами, как маленькое стадо, и фехтовальщица начала убивать.

Хель отступала по шатким доскам, плетя смертоносный ритм Движений Àrd-Ealain, укладывая по одному противнику на три собственных шага. Когда она ступила на противоположный берег, стоящих своими ногами на мосту не осталось. Над рекой далеко разносились вопли раненых и стенания пополам с мольбами о пощаде.

Пока на мосту шла поножовщина, игравший в камешки мальчик, наконец, заметил, что происходит и, не тратя времени на выяснение, припустил со всех ног вдоль берега.

Гамилла извлекла из сумы очередной снаряд, оглянулась на Артиго в безмолвном вопросе. Император молчал, глядя куда-то вдаль и поверх головы отчаянно убегавшего мальчонки. Гамилла так же молча вложила в пращу свинцовый шарик. Все почему-то думали, что возвращавшаяся с другого берега Хель ударится в человеколюбие, но рыжеволосая промолчала, стирая кровь с оружия рукавом одного из мертвецов. Лицо женщины казалось мелово-белым, темные зрачки, наоборот, чернели, расширившись, до пределов радужки, от века до века. Желваки проступили под кожей, словно гранитные камешки.

Коротко хлопнула праща, тихонько свистнула пуля. Спустя несколько мгновений сквозь шум катящей воды реки донесся звук, который отныне преследовал Гаваля во снах и воспоминаниях, отравив жизнь до самого последнего дня. Мягкий шлепок с ноткой звонкого треска, какой бывает, если ударить по арбузу камешком, пробив корку. Кадфаль, бормоча «Господи, прости мне грехи тяжкие», добил раненых злодеев, разбивая палаческой дубиной черепа и ломая руки, воздетые в попытках защититься. Вопли и мольбы о пощаде скользили мимо ушей искупителя, будто речной поток по камням. Менестрель, который доселе мужественно крепился, при виде этого не выдержал и упал на четвереньки, в мучительных спазмах извергая скудный обед.

Бьярн положил меч на сухую землю, распустил многочисленные шнурки на гульфике и помочился на труп главаря бандитов. Поймав косой взгляд бретера, седой убийца пояснил, чуть смутившись:

— Старые привычки, чтоб их…

Раньян пожал плечами с легким осуждением, но развивать тему не стал. Гаваль продолжал стоять на четвереньках, извергая из глотки уже чистую желчь пополам с воздухом.

— Не безупречно. Но близко к тому, — одобрил бретер, глядя на покойников, зарезанных и заколотых лекаркой-фехтовальщицей.

Хель молча склонила голову, то ли согласившись с очевидным, то ли благодаря за науку боя, посредством которой она в одиночку перебила бОльшую часть злодеев. Лекарка-убийца по-прежнему казалась бледной и натянутой, как арбалетная струна.

Бьярн подошел к мужчине в колодках. Тот, втянув голову в плечи, напряженно следил за сумрачным убийцей, похоже, боялся говорить первым.

— Ну, а ты кто такой и что скажешь за себя? — спросил рыцарь, пробно взмахивая мечом над головой узника, будто собираясь побрить тому и без того коротко стриженую макушку. Надо сказать, мужчина в колодках, разумеется, впечатлился, однако не был испуган до потери здравого смысла. Узник при более внимательном и близком рассмотрении оказался молодым и довольно симпатичным блондином, лишние годы ему прибавляли щетина, синяки, грязь и настороженный вид. Горожанин выпрямился, насколько получилось, и с достоинством промолвил:

— Я зовусь Кондамин Шапюйи. Я племянник господина Коаду Шапюйи, правоведа, нанятого славным градом Дре-Фейхан.

— Не слышал про такой, — покачал головой Бьярн.

Кадфаль, методично, с крестьянской основательностью обиравший покойников, хотел было что-то вставить в диалог, но передумал. Наверное, решил, что бывший рыцарь лучше справится с переговорами. Раньян, вернувший саблю, придирчиво изучал клинок, проверяя, не случилось ли какого-нибудь изъяна, пока благородное оружие пребывало в недостойных руках. Артиго подвел оставшуюся в живых лошадь к коновязи, старательно привязав. Для остальных тоже нашлось занятие, например Марьядек отдал хоругвь Гавалю и спасал, как мог, пригоревшее кушанье в котле. Гамилла и Витора, не сговариваясь, занялись потрошением маленького склада фальшивых заставников и, судя по всему, представители разных сословий достигли совместных успехов.

— А город есть, — не смущаясь, ответил племянник некоего Шапюйи. На лице узника выступили капли пота, в остальном же бедняга сохранил присутствие духа.

— Освободи его, — проворчала Хель, закончив с мечом. — Натерпелся.

— Здравое предложение, позволю себе с оным согласиться, — поклонился, как мог, узник.

— Мечом ты машешь ловко, — буркнул рыцарь, повернув голову к Хель. — Умом господь тоже вроде как не обделил. А вот наблюдательностью не блещешь.

— Что? — фехтовальщица чуть сжала пальцы на рукояти меча, но скорее по уже сложившейся привычке отвечать на все необычное готовностью к схватке.

— Все-таки разбойничья жизнь хорошо учит… жизни, — Бьярн позволил себе чуть-чуть пофилософствовать, не смущаясь тавтологией. — Малонаблюдательные живут недолго и плохо.

— Поясни, — с вежливым холодком в голосе попросила женщина. Раньян подошел ближе, прислушиваясь.

— Он, — Бьярн коснулся мечом головы Шапюйи, тот вздрогнул. — Узнал его, — острие качнулось в сторону Артиго, закончившего вязать узел. — Сделал морду ящиком, но не сразу.

— Правда? — спросила Хель у колодочника, затем поморщилась, осознав, насколько глупо прозвучали ее слова.

Поздние, черт знает откуда взявшиеся мухи, начали кружиться над покойниками, зло жужжа. Гамилла оставила хозяйственные заботы на Витору, собрала самострелы убитых и занялась чем-то смахивающим на колдовство с шепотом и загадочными движениями. Артиго молча посмотрел на узнавшего юного императора горожанина. Глаза стоявшего мальчика и сидящего мужчины были на одном уровне и, судя по всему, колодочник не прочел в бледном лице Артиго ничего хорошего.

— Жаль, — просипел Бьярн, поднимая меч. — Не богоугодно и прискорбно. Но делать нечего.

— Погодите, любезные господа! — воскликнул Шапюйи, гремя колодкой и энергично шевеля пальцами. — Позвольте молвить пару слов, не больше!

— Помолиться? — уточнил Бьярн. — Это можно. Только недолго. Застоялись мы. Того и гляди, кто-нибудь еще нагрянет.

Раньян задумчиво оглядел заставу, которая всем видом рассказывала грустную повесть о бандитах, положивших целиком честный отряд мостовой стражи. Оглядел и согласился при молчаливом одобрении остальных:

— Да, не стоит нам здесь задерживаться.

Будто вторя ему, раздался плеск — Марьядек и Кадфаль сбрасывали в речку обобранные тела. Браконьер при этом глухо ругался, искупитель же молился, призывая Господа явить милосердие по отношению к заблудшим душам. Хель успела сходить к убитому Гамиллой мальчишке и теперь несла тело на руках, осторожно, как спящего. Лицо у лекарки по-прежнему казалось гипсовой маской с черными провалами глаз. Бьярн мимоходом подумал, что такие же образы он уже видел, хоть и редко. Например в зеркале из полированной бронзы, которое чудом сохранилось в одном далеком монастыре… Как правило за холодной личиной скрывался бешеный, как в торфяной ловушке, огонь чувств. Еще старому искупителю подумалось, что пламя такого рода неизменно прорывается наружу, испепеляя все вокруг.

— Я, разумеется, помолюсь! — торопливо вымолвил узник, прерывая думы рыцаря. — Особливо за ваше здравие и всяческое преуспевание, о, мои справедливые и доблестные спасители!

Суровые могильщики, тем временем, договорились, что мальчишку в красном шапероне следует похоронить. Он, конечно, был на подхвате у злодеев, вон гляньте-ка, в чужое платье одет, даже подогнать не успели. Однако наверняка малогрешен в силу возраста, поэтому вполне достоин более человеческого погребения. Опять же, могилка небольшая потребуется, быстро управимся… Гаваля вырвало снова, однако юноша стоически уберегал драгоценное знамя от падения на землю и брызг.

— Но у меня есть идея получше! — сообщил узник.

— Лучше бы все же помолился, — честно предложил Бьярн. — Результат тот же, а богобоязненное слово дорожку на тот свет глаже сделает. Может быть…

— Бог всевидящ, если вы меня убьете, я умру как праведник и жертва произвола, — парировал Шапюйи. — Но можем обойтись без этого!

— И как? — с явственной скукой в голосе уточнил Раньян. Бьярн же поднял меч выше, примериваясь к будущему удару.

— Я действительно узнал почтенного господина Артиго аусф Готдуа-Пиэвиелльэ! Имел честь видеть его в Мильвессе незадолго до… известных событий.

Раньян подошел ближе, нахмурившись. Хель аккуратно положила маленькое тело, накрыла его плащом и взяла старую, сточенную больше чем наполовину кирку, чтобы собственноручно выкопать могилу.

— Врешь, — предположил Бьярн. Его меч по-прежнему висел над головой несчастного подобно орудию непреклонной Судьбы.

— Честно-честно! Я подавал прошение в канцелярию Двора насчет императорского правосудия по тяжбе города с особой дворянского происхождения. Дело не быстрое, потерся в столице, много чего узнал и повидал. Так вот…

Узник тяжело глотнул, дернув пересохшим горлом, повел головой, обливаясь потом и отчетливо понимая, что терпения чужаков хватит еще от силы на одну-две фразы. Затем — все. Одной могилой больше, а может быть не станут заморачиваться, кинут в реку за остальными покойниками.

И господин Шапюйи решил не плести словесные кружева, сказал, будто кости метнул, надеясь одним броском отыграть сразу все:

— А не желает ли изумительный господин Артиго принять под свое покровительство славный город Дре-Фейхан⁈

## Глава 7

Глава 7


«Каменный зал» герцог не любил — ярко, помпезно… неудобно. Азурит, мрамор, травертин, гранит, хрусталь, малахит, все разных оттенков и видов, сглаженное и выточенное резцами искуснейших скульпторов. Прекрасное место для того, чтобы организовать прием, встретить делегацию, поставить владетельную подпись на папирусе, в общем, запорошить чужие взоры драгоценной пылью. Но заниматься повседневными делами стоит в иных местах. Там, где вместо холода бездушного камня властителя окружает приятное глазу дерево, все нужное под рукой, и звон колокольчика не отзывается гулким эхом, словно звучит под сводами храма.

Удолар отложил в сторону исписанный зелеными чернилами лист пергамента, задумчиво потер уставшие глаза. Бухгалтерия сбора пошлин чуть-чуть не сходилась и было неясно, кто-то из писцов ошибся, поставив неправильную закорючку, или, в самом деле, без малого полсотни мерков прошло мимо казенного сундука. И теперь владетелю Малэрсида приходится собственноручно проверять записи, чтобы в точности знать, кому из доверенных счетоводов на днях выпадет удача о восьми «шлагах», то есть оборотах на петле. И конфискация всего имущества в казну герцога.

Сорок восемь золотых — тьфу, пыль, даже не фениксы! Ему случалось небрежно кидать на ветер суммы кратно бОльшие и сразу же забывать о них. Но для того, чтобы расставаться с чем-либо, это «что-то» необходимо вначале обрести. Допустишь чужую небрежность — она превратится в обман. Спусти обман единожды — он повторится вновь и вновь. Поэтому все приходится разбирать самолично…

Удолар знал, что в кругах высокородных господ его именуют без почтения — «чернильный герцог». Намекают на то, что дворянину зазорно вести жизнь, более подходящую купчине, презренному торгашу, что самолично проверяет каждую выписку, любой счет, ежедневно пачкая руки чернилами. Знал и находил сие забавным, поскольку никто из гастальдов не осмелился бы произнести подобное, даже пребывая в одном зале с герцогом, не говоря о том, чтобы сказать в лицо. А если болтают глупости за глаза… пусть их. Носители древних, благородных фамилий гордятся, что расплачиваются за услуги, не считая монеты, но бросая кошельки подлым ремесленникам. А герцогство Запада живет по своему уставу, и его правитель не считает зазорным лично просматривать счетные книги. Потому, в отличие от глупых снобов, не отдает две трети годового дохода на проценты по долгам.

Однако час поздний, свечи почти догорели, время «освежить» канделябры. Удолар не любил магические лампы. Свет они дают куда ярче, спору нет, но больно уж дурная слава у волшебных светильников. Нормальные лампы да свечи надежнее и привычнее. А еще герцог супротив общепринятых обычаев не терпел, чтобы кто-то бесполезно находился рядом, когда повелитель занят, поэтому лакеи являлись строго на зов. Вартенслебен, как бедняк, даже спал время от времени в одиночестве, оставляя за дверью охрану и «слуг тела».

Прозвонил далекий колокол, отмечая завершение «лунного часа» и начало полуночной стражи, за витражными стеклами герцогского кабинета прогудел рожок смены часовых. Подковки на сапогах стражников гулко стучали по песчанику, добытому в каменоломнях Вартенслебенов. Хорошего камня, увы, ломали недостаточно для обширной торговли, однако на личные нужды более-менее хватало. Луна скрылась за тучами, Малэрсид погрузился во тьму, пронзаемую желтыми точками фонарей и редких окон, где, несмотря на поздний час, еще теплились огоньки.

Надо и нам завести столичные правила, подумал герцог. Как в Мильвессе или, скажем, крупных городах Закатного Севера, где ночью запрещено выходить на улицу без света. Хорошее установление, полезное. Опять же, продажи масла и светильного жира пусть в малости, но все же вырастут. Потому что соответствующие цеха имеют привилегии, отчисляя за них процент в казну.

Надо завтра же, не откладывая, составить надлежащий арветт, который будет оглашен к ближайшим выходным. Ибо хоть поспешность — дочь дьявола, но славные, богоугодные дела надлежит совершать без промедления.


Когда вы рядом со мной, милый друг,

Не страшен мир, что жесток и груб!

Когда вы рядом со мной, добрый друг,

Тихо счастье во мне поет…


Несмотря на поздний час, песня разносилась по дворцу будто звон хрустальных колокольчиков. Последняя, третья жена герцога любила петь и не боялась мужа, чья жуткая слава распространялась далеко за пределы владения. Час был поздний, неподходящий для увеселений, однако сын Кай плохо засыпал, боясь темноты и бук, что прячутся в тенях под кроватью. Красивые песни мачехи оказались лучшим средством от ночных страхов будущего рыцаря. Хотя, конечно, вопрос — стоит ли детям слушать грустные истории о несчастной любви… Наслушаются и станут делать разные глупости.

Удолар, пользуясь одиночеством, слегка улыбнулся, заслушавшись мелодичным напевом.


Когда Вы смотрите на меня,

Мир уже иной, я — уже не я.

Я знаю, нам не по пути…

Но как тяжело уйти!


Удолар позвонил в колокольчик, призывая камер-лакея, закрыл глаза, думая, закончить все же проверку счетной книги сегодня или отложить на утро. Владетелю не нравились числа выявленной (случайно, лишь по воле Божьей) недостачи, очень уж все походило на вершину скалы, что едва виднеется над волнами, а под водой расходится мощным основанием. И это скверно — так воровать можно лишь пользуясь высоким покровительством. Значит кто-то из приближенных в деле… Это проблема. С одной стороны кража требует наказания. С другой, не каждого удается покарать веревкой, временами приходится изобретать иные способы, чтобы не восстанавливать против себя благородное сообщество владения. Увы, абсолютная власть бывает лишь в сказках. Поэтому герцог старался держать на по-настоящему важных должностях выходцев из купеческого сословия, а то и простолюдинов, несмотря на ущерб репутации вкупе с недовольством дворянской апеллы. Мелкие люди работают лучше, а за проступки спрашивать с них гораздо легче. Какого-нибудь барона уже просто так не четвертовать…

Дверь на смазанных петлях даже не скрипнула, открываясь, лишь сквозняк слегка пригладил седые волосы герцога. Шаги слуг были почтительны и едва слышны благодаря войлочным подошвам.

Закончу сегодня, решил правитель, сделав глоток вина из стакана. Чистейшее стекло, декор золотой эмалью… Как же обустроить ремесленное изготовление таких вещиц? Где найти хороший песок?


За то, что я полюбила Вас,

Меня одели Вы в атлас,

Но не судьба нам вместе быть,

И прошлое не изменить.


Песня оборвалась и тонкая леска, свитая из женских волос, захлестнула шею герцога. Лишь в этот момент Удолар понял, что вошедших слуг не сопровождал медовый запах белого воска от связки новых свечей. Один убийца изо всех сил затянул петлю, упершись коленом в спинку кресла из прочной акации. Второй навалился на владетеля, прижимая руки.

На жизнь герцога покушались не первый и даже не десятый раз, однако впервые это происходило столь… грубо. Не яд, не корабль, собранный так, чтобы разломиться на сотню частей в непогоду, не «случайный» промах из арбалета на охоте или, в конце концов, быстрый удар стилетом в полутьме господских покоев. Обычная удавка и несколько подкупленных слуг. Поэтому в первые мгновения Удолар ощутил скорее замешательство, чем страх. Затем пришел гнев. И лишь через пару секунд, а может и больше, когда удушье накрыло разум багровой пеленой, а смерть овеяла герцога взмахом крыльев, Вартенслебен понял, что сейчас умрет. И тогда испугался по-настоящему.

Ужас облизывал сознание, скребя шипастым языком, но тело, повинуясь инстинкту и безграничному желанию выжить, действовало будто само по себе.

Если бы злодеи были чуть лучше подготовлены, они пользовались бы проволочной струной и сделали правильный «захлест», когда удавка обвивает шею полностью. Но это были подкупленные слуги, которым не преподали высокое искусство тайного убийства. Удолар повернул голову до упора, так, что хрустнула шея, это позволило втянуть несколько драгоценных капель воздуха. Герцог рванулся изо всех сил, так что каждая мышца содрогнулась в конвульсии. Убийцу, который держал руки жертвы, подбросило, ударив о столешницу, давление ослабло на мгновение, и Вартенслебен сумел вытащить из потайных ножен в рукаве короткий нож. В пику давним традициям семьи, а также отдавая должное любви к охоте, одиннадцатый герцог не ценил граненые стилеты, предпочитая что-нибудь широкое, пригодное для нормального реза. Один удар за спину, ниже пояса, судя по сопротивлению клинку — удачно. Веревка на шее задергалась, будто убийца пытался перепилить мишени глотку — кажется, покушавшийся был ранен, однако до последнего старался выполнить задачу. Кто-то что-то закричал, но герцог ничего не мог разобрать из-за рева в ушах. Легкие горели, сознание опять заволакивала багрово-черная мгла, но Вартенслебен сумел ударить еще раз, целясь вслепую по вражеской руке. Снова попал, и смертельная петля на шее сразу ослабла. Второй убийца мотнул головой и попробовал навалиться вторично — чтобы напороться на выставленный клинок.

Воздух прорвался в сухое горло, обжигая будто чистейшее пламя, шея болела так. словно голову пытались отрезать ржавой пилой, а легкие заполнил расплавленный свинец. Нож едва держался в ослабевшей ладони, однако герцог был все еще жив, и сжимал скользкую от крови рукоять. Поняв, что удушение не задалось, второй злодей выхватил кинжал и без всяких изысков ударил герцога в живот. Удолар инстинктивно закрылся свободной рукой, но безуспешно — хорошо заточенный клинок разрезал до кости руку, отбросил ее, распорол плотную ткань мантии и до середины погрузился в живот правителя.

Герцогу показалось, что его целиком окунули в чан, полный кипятка. Укол жаркой боли раскрылся под солнечным сплетением, будто зловещий цветок, пронзив тело до кончиков пальцев. А вслед за болью пришла волна непередаваемой ярости. Свирепая злоба пополам со страхом гибели умножила силы немолодого уже правителя, вернула на считанные мгновения энергию бойца, лично входившего конницу в атаки. Рыча сквозь стиснутые зубы, герцог вцепился свободной рукой в горло убийцы с кинжалом, опрокинул на стол и трижды с размаху, по самую гарду, всадил нож в грудь противника. Капли чужой крови забрызгали герцогу лицо, собственная проступила на губах, и Удолар стал похож на языческого демона, умилостивленного жертвоприношением. Белые одежды обильно покрылись алым и багровым цветами.

Убийца, прошитый герцогским ножом, выл и сучил ногами, когда владетель развернулся к душителю. Тот пытался зажать распоротое бедро и отступал к двери, видя, что покушение рассыпается на глазах, как башенка, построенная из гальки детьми.

Истошный женский крик заметался в каменных стенах, и Удолар понял, что теперь он вдовец. Где-то уже шел бой, гремело железо, и тревожно завывали горны. Треск ломаемых дверей разносился по коридорам и лестницам. Детская, понял герцог. Они ломают двери в комнату, где спят все дети Вартенслебенов — в одном зале, чтобы с малолетства избегать расхолаживающей привязанности к роскоши. Очевидно, кто-то решил одним ударом отсечь целиком ветвь правящей семьи, в точности как много лет назад поступил сам Удолар. Кровь обильно сочилась из раны, внутренности пекло адским огнем, мантия промокла, будто на герцога вылили кадку горячей краски.

«Они покусились на мою семью!»

Рыча, как дикий зверь, роняя капли соленой крови с губ, Удолар перехватил нож и, шатаясь, пошел на раненого душителя, который стоял на пути к двери.

«Я всех вас отправлю в ад»

Стражники тела не спешили врываться в покои господина, чтобы защитить от напасти. Значит либо подкуплены, либо отвлечены. Раненый упал, отполз в сторону, за ним тянулся широкий мокрый след. Судя по всему, нож вскрыл бедренную жилу, и душителю оставались считанные минуты бренной жизни. Герцог раздумал убивать раненого и проковылял мимо, упрямо идя на звук разбиваемой двери, сжимая обеими руками нож, чтобы не выпал из непослушных пальцев. Каждая секунда теперь не имела цены и, как бы ни хотелось заживо спустить шкуру с убийцы, тому повезет сдохнуть легко. Но, Господи помилуй, как же заплатят за предательство организаторы покушения.

«Они хотят убить моих детей…»

Удолар снова зарычал от бешеной ярости, чувствуя, как стекает горячая кровь меж зубов. Сил уже не оставалось,однако герцога влекла ненависть. И понимание, что совсем рядом вот-вот погибнут наследники фамилии Вартенслебен.


* * *


Он вздрогнул, приходя в себя. Качнул головой, молясь, чтобы несколько мгновений старческого забытья не были замечены пристрастными наблюдателями. Не дай Бог, герцог еще и храпел… Нет, вроде обошлось, никто не заметил. Удолар машинально потер шею там, где давно уж не осталось и следа от удавки, однако сохранилась невидимая черта, ноющая в непогоду. Он качнул головой, легким жестом отстранил камердинера, который сунулся, было, с чаркой на серебряном подносе. В герцогском рационе лекарственные настои решительно теснили вино и прохладительные напитки, так что Удолара подташнивало от запаха микстур.

Он оглянулся, едва поворачивая голову, сохраняя на лице брезгливую мину абсолютного превосходства. Благо привилегированная ложа одесную императора позволяла видеть все.

Гетайры Оттовио штурмовали «замок любви», с азартом и весельем юности, очаровательные дамы, соответственно, энергично защищали укрепление, сбрасывая штурмующих, не желая отдавать предопределенную победу слишком уж легко. Знать, заполнившая трибуны, проявляла все виды азарта, кто-то сдержанно, сохраняя достоинство положения, а кто-то с плебейским размахом. Почти все лица были герцогу хорошо знакомы — столичная знать, эмиссары королей, а также избранные представители купеческих и мастеровых гильдий. Все, кто месяцами пренебрегал ставленником Острова, а теперь, почуяв изменение равновесия и сладкий запах возможностей, наперебой осаждали вошедшего в силу правителя Ойкумены.

Ублюдки, мстительно подумал герцог. Паршивые корыстные ублюдки. Ловите жалкие шансы, пресмыкайтесь ради мимолетного взгляда императора. Все равно Четверка есть и останется ближайшими друзьями, сподвижниками юного правителя. Хотя, конечно, придется очень постараться, чтобы отпихнуть наглых претендентов подальше от сиятельного внимания. На этом, в сущности, держалось единение ближайших соратников Оттовио — истово ненавидя друг друга, они все же стояли как побратимы, локоть к локтю, держа оборону от недостойных. И вынужденный союз оказывался прочнее родственных уз.

Курцио, как обычно, пропадал где-то, верша хитрые шпионские дела. Из всех соратников герцог презирал островного выскочку больше всего. Презирал и по совокупности прегрешений желал скорейшей, мучительной смерти. Однако худородный парвеню еще не исчерпал полезности для трона и Четверки.

Князь Гайот из Унгеранда должен был вернуться со дня на день, привезя новые договоры с тухумами относительно найма полков. А Шотан… Да, вот же он, в компании девицы Фийамон. Кааппе изящно опиралась на руку графа, который, в свою очередь, надел шарф с символикой Меча и Булавы. Намек на то, что сердце Безземельного принадлежит вполне конкретной Даме, был, по меркам столичного двора, чересчур прямолинейный, даже грубый. В чьем-нибудь ином исполнении это выглядело бы как туповатая неотесанность, однако, с учетом репутации Шотана, смотрелось оригинальным сумасбродством.

Два черных сердца нашли друг друга, философски подумал Вартенслебен. Остается надеяться, что этот союз не даст наследника, ведь по закону выведения пород, скрещивание дурного со скверным порождает худшее. Ребенка двух столь изумительных упырей наверняка даже Ювелир не отказался бы признать своим.

Тем временем гетайры под визг и писк очаровательных защитниц сумели взойти на стены и башню замка, водрузив личный стяг Оттовио. Среди юношей больше всего выделялся подтянутый, сложенный как юный языческий бог молодой человек, протеже Шотана. Парень, по слухам, отличался невероятными боевыми кондициями, однако предпочитал объятиям красавиц то, что Курцио с непередаваемой иронией называл «крепкими узами подлинного воинского братства».

Устроили, паршивцы этакие, наигнуснейший разврат, сварливо подумал Вартенслебен. Мысль оказалась тем более горькой от понимания, что герцогская семья тоже не без греха.

Император благосклонно кивнул, по его знаку загремели серебряные трубы, возвещая конец штурма и начало празднества. Пара часов и зеленая резиденция превратится в обычный, хотя и безумно дорогой, изысканный вертеп. А также кабак с реками вина, в том числе «мертвого», ужасающей и новомодной отравы для презренного мужичья. Когда Оттовио поднялся, создалось впечатление, что император — скала посреди моря ярких цветастых одежд. Окружение качнулось к нему единой волной, стремясь — пусть и в рамках приличий — протиснуться ближе к повелителю, поймать, выгрызть зубами хоть малую толику царственного внимания.

Герцог ухмыльнулся краешками губ и с достоинством поднялся. Ох… легко демонстрировать благородную неспешность, когда изношенные, слабые колени трясутся, едва удерживая тело. Недаром Вартенслебен уж несколько лет надевал свободные одежды до самой земли. Под ними удобно скрывать немощь и дрожь членов.

Оттовио поискал глазами герцога и слегка кивнул, подав уже привычный знак — юный правитель желал пообщаться с верным советником наедине. Если бы взгляды могли убивать, Вартенслебена испепелило бы на месте коллективной завистью, обжигающей злобой толпы, которая подобной чести, увы, не удостоилась.

Выкусите, твари, злорадно подумал герцог, сохраняя на лице постное выражение легкого, естественного высокомерия. Сожрите, как зерно, что пихают из ладони в гусиную глотку. Вы можете сколько угодно виться у тела Императора, подобно вшам и тараканам, в алчной надежде перехватить хоть малую крошку благодеяний. Но в минуту подлинной нужды помысли императора обращаются к истинным друзьям. Главное, чтобы Оттовио не забывал, кто дает наилучшие советы, что всегда мудры, справедливы и точны.


На этот раз император пожелал беседовать в библиотеке. Ее скромное, но дорогое убранство как нельзя лучше годилось для обсуждения значимого . За окнами шумело праздничное веселье, за крепко запертыми дверями, а также алебардами гвардии Оттовио и личной охраны герцога шумно топталось, дышало, бормотало многоглавое чудище придворной толпы, алчущее возвращения повелителя, чтобы снова лезть на глаза, просить, молить и клянчить.

— Мне так не хватает покоя… — признался Оттовио с почти детской откровенностью. — Я привык, что не нужен никому. Это унижало, оскорбляло. А теперь вспоминаю минувшее и нахожу, что были в том положении некоторые светлые моменты. Например… одиночество.

— Одиночество? — переспросил герцог.

— Да. Возможность побыть одному, наедине с мыслями, заботами… грустью, наконец. Я не ценил одиночество, теперь же тоскую по нему.

— Ноша повелителя всего мира, благословленного Пантократором, тяжела, — дипломатично заметил герцог.

— Да, — грустно поджал губы император. — Я всем нужен, всем необходим… Ни мгновения покоя! Потому я так ценю редкие минуты общения с моими подлинными друзьями. Вокруг меня не скачут, будто скоморохи, жаждущие одобрений, подписей, за спиной не толпится орда писцов, нагруженных бумагами. Оказывается, это роскошь — вести неспешную беседу лишь с одним человеком, лицом к лицу.

Боже, какой слог, поразился герцог. Определенно, занятия с Биэль даром не прошли. Год назад юноша блеял, не в силах произнести две сложные фразы подряд. Теперь же он говорит затейливо и притом с абсолютной естественностью, как настоящий проповедник, чей хлеб — отменно подвешенный язык.

— Возьму смелость предложить, Ваше Величество, устройте себе отдельную молельню. Пусть это будет особая комната, не слишком большая, но и не малая. Обитая деревом и бархатом, чтобы не допускать сторонний шум.

— Молельню? — переспросил Оттовио.

— Да. Это удобно и практично. Человек, уединяющийся помыслами один на один с Господом, выглядит естественно, как богобоязненный верующий.

Удолар не стал развивать намек на недавний переход Оттовио в истинную веру и связанную с тем необходимость подчеркивать искренность сего деяния. Как говорили древние, умному достаточно пары слов, дурак не поймет и долгую речь. Оттовио дураком определенно не был.

— И я не думаю, что Пантократор настолько мелочен, чтобы наказывать человека за то, что после благочестивой молитвы он подумает о чем-нибудь еще.

— Молельня… личная… обустроенная для размышлений, — задумался вслух император. — Да, это звучит интересно. Хотя… — он вздохнул. — Все равно как-то… неправильно. Я владею всей Ойкуменой. И не хозяин собственному одиночеству.

— Увы, мой повелитель, — слегка развел руками герцог. — Господь учит нас отдавать, надеясь, и отказываться, обретая.

— Забавно, — совсем простецки хмыкнул Оттовио. — Прежде меня учили тому же. Только служители Двух и другими словами. Нельзя быть адептом исключительно Света или Тьмы, нельзя обрести одно, не уступив в чем-то ином.

— Мудро сказано, — одобрил Вартенслебен и добавил, понизив голос, хотя все равно их никто не мог подслушать. — Однако, позволю себе попросить никому и никогда более подобного… не говорить. Вас могут неверно понять… А слухи порой беспощадны. особенно когда они касаются…

Он красноречиво умолк.

— Да, понимаю.

Короткий разговор неожиданно и неприятно утомил герцога. Появилась легкая одышка, ноги чувствовали тянущую усталость от ходьбы и просто стояния на месте. Проклятое тело, подумал Удолар. Больное, дряхлое, лишенное сил. Отвратительный сосуд, который вот-вот окончательно растрескается, выплеснет драгоценное содержимое блестящего разума, чтобы песок алчного Времени без остатка впитал, уничтожил все, что было сущностью великого правителя. Сколько возможностей, сколько замыслов — и все они растворятся, исчезнут без следа.

Ярчайшая вспышка гнева накрыла владетеля, заставила потерять выдержку и самообладание. Вартенслебена поглотило чувство абсолютной зависти вкупе со столь же всеобъемлющей ненавистью к собственным детям.

Его не станет, душу приберет Господь, тело развеется пеплом, череп же упокоится в гробнице, украшенный драгоценной гравировкой. Имя будет вписано в летописи Истории чернилами, разведенными на золоте величия и славы. Но что с того мертвецу? На том свете все земное — тлен. А дети останутся жить, наслаждаться годами правления, удовольствиями, что способны дать высокое положение и деньги. И никто даже не вспомнит о том, кому обязаны всем. Это несправедливо! Это… Так не должно быть! Только не теперь, когда жернова непознаваемой воли Господней пришли в грандиозное движение, сокрушая одно, казавшееся незыблемым, и вознося иное, пребывавшее доселе в ничтожестве, умалении. Именно сейчас открываются перспективы, появляются шансы, которых бесплодно ждут — не дождавшись! — поколения. И разум, искушенный во всех мыслимых испытаниях, получает возможность добиться невероятного. Но герцог Вартенслебен, умнейший из великих, величайший из мудрых, сдохнет, как обычный смерд, в луже старческой мочи, сипя и задыхаясь, когда сил не хватит на то, чтобы вдохнуть. А недостойные ублюдки, которые наверняка даже не его кровь, а выношенные в утробах неверных шлюх мусорные выплески, они пустят по ветру все, все!

Нет!!! Нечестно!!!

Убрать их?.. Избавиться от неблагодарных скотов, забывших о почитании старших и умнейших?.. Это так легко. Так просто…

Убить!

— Мой любезный герцог, со мной ли вы? Кажется, помыслы ваши сейчас далеко отсюда.

Участливый вопрос дернул Вартенслебена, вырвал из омута ненависти.

— Прошу простить меня, Ваше Императорское Величество, — проскрипел герцог, чувствуя, как слова буквально продираются через пересохшее горло. — Я… задумался. О значимых вещах.

— Каких?

— Мои помыслы давно заняты разными возможностями пополнить казну, — вполне искренне сообщил герцог, умолчав, впрочем, что на первое место неизменно ставит «мою», а затем уж «императорскую». — И сейчас я готовлю небольшой трактат, посвященный учреждению так называемых «денежных феодов».

Оттовио со значимым видом кивнул, будто высказав одобрение потребности верного помощника мыслить о великом.

Как славно, что этот мальчишка не искушен в чтении лиц, подумал герцог. Многому выучился Оттовио, «восьмой сын», многому… Однако не всему. Еще не всему. Есть навыки, кои постигаются годами, десятилетиями. Курцио, проклятый изменник, злоехидный змий прочитал бы мгновение герцогской слабости, как страницу в книге. Шотан и князь Гайот просто заметили бы. Молодой император не увидел ничего — к счастью.

— В чем суть? — нахмурился Оттовио, но гримаса его была вызвана сосредоточенностью и любопытством, а не раздражением.

— Жалование за военную службу не землей, а денежной рентой. Это решит многие вопросы, в том числе позволит императору завести постоянную армию, обширную и пригодную для использования в каждое время. Армию, где вооруженный человек станет исполнять приказы. а не мериться старшинством по рождению.

— Однако я предвижу и много проблем, — проницательно заметил Оттовио. — Участь ловага, кавалера без земли, считается на материке постыдной, недостойной человека чести. Не так ли?

Удолар вновь почувствовал укол душевной боли. Ну отчего Пантократор столь избирателен и непостижим в своих дарах⁈ Этому мальчишке, который стал чем-то большим, нежели безвестный и нищий дворянчик, лишь по воле случая, достался острый ум прирожденного владетеля. Образования и опыта «восьмому сыну» пока не хватает, однако парень быстро учится и схватывает на лету все, что касается управления, как людьми, так и деньгами. А сын герцога, Кай… Этот, имея с рождения все возможности проявить себя, желает лишь воевать. Его не волнует, откуда берутся серебро и вооруженные люди, главное — схватки, победы, триумф. Это важно, это полезно… но все Герцогство Запада нынче держится на плечах старика и девчонки. Вернее двух девчонок. И, судя по всему, двенадцатым правителем Малэрсида станет матриарх.

— Это так, — согласился герцог. — Но, к сожалению, я не вижу иного пути. Сейчас империя ежегодно тратит огромные деньги, оплачивая кавалерам военную службу за пределами уговора вассальной клятвы. Однако все равно, по большому счету, не имеет постоянного войска. Сбор вооруженной силы, учет взаимных обязательств, составление графиков прибытия и возвращений, все это занимает не менее сезона. Мы можем позволить себе один большой поход в год.

Ну ка, посмотрим, заметит ли мальчишка это как бы невзначай оброненное «мы»? Точнее, прокомментирует ли? Нет, промолчал. Это хорошо!

— Но, глядя, к примеру, на поведение конге Рассветного севера, — продолжил Вартенслебен. — Я с печалью думаю, что нам придется воевать чаще и… энергичнее. Империи нужно войско, готовое беспрекословно выполнять приказы круглый год.

Оттовио ничего не сказал, но стиснул челюсти до желваков. Герцог попал в центр мишени, самое больное место — вызывающее поведение короля Северо-востока, на чьей территории находился Мильвесс. Проблема, которую придется решать, притом не позднее грядущего года. Иначе подлая свора — три короля из четырех, а также их приспешники — увидят, что слабость нового Двора не кажущаяся, а подлинная. И нынешняя легкая фронда обернется настоящей смутой.

— Способов завести такое войско много и все они плохи, поскольку нарушают установления почтенной старины. Однако некоторые чуть лучше других. И если нет возможности где-нибудь найти много пустующих земель, наши неприятности так или иначе придется решать деньгами.

— Звучит разумно, — кивнул император. — Только в деньгах не имеем достатка, звон благородный металла слух наш давно не ласкал…

Прозвучало это нараспев, как цитата из пьесы. Удолар вспомнил, что с подачи старшей дочери юноша увлекся классической литературой.

— Это в любом случае звучит лучше нежели писулька скверных Эфитуалей… Та, что подталкивает нас к войне всех со всеми, — решил Оттовио. — Я хотел бы ознакомиться с вашими размышлениями, когда они обретут завершенную форму.

— Как будет угодно Вашему Величеству, — Удолар склонился в сдержанном поклоне. — Вы сможете оценить мой скромный трактат в тот же день, когда просохнут чернила переписчиков на последней странице.

— Хорошо, — отрывисто бросил император. — Теперь же…

Он помолчал немного, машинально закусывая край губы. Золотой ободок «короны всякого дня» на императорской голове ненавязчиво напоминал, что думы под светлыми локонами хоть и невесомы, однако имеют безграничную ценность, ибо решают судьбу Ойкумены. Вартенслебен терпеливо ждал. Сквозь толстые стекла пробивался далекий шум — начиналось эпическое гуляние. Учитывая, что юноши-победители все как один молоды, сильны, искушены в ратных науках и приближены императором, надо полагать, немало потомков будет зачато сегодня в спальнях жен и юниц из хороших семей… Любопытно, сколько малышей обретут фамилии отцов, не являясь их детьми по крови?

Наконец Оттовио решился.

— Я хочу, чтобы вы ознакомились с одним… документом. Конфиденциально. Не предавая огласке даже сам факт созерцания оного.

— Как будет угодно Вашему Величеству, — вторично склонил голову герцог.

— Прошу вас, — император указал на стол и кресло. Опережая немой вопрос, добавил. — Не смущайтесь, присаживайтесь смело, я привык ходить, когда жду или думаю.

Разумеется, Вартенслебен был осведомлен о привычке императора, к тому же, имел привилегию сидеть в присутствии Его Величества. Но всегда лучше заручиться позволением…

Кресло уютно скрипнуло, приняв старческое тело. Герцог невольно вспомнил, что младшая дочь после свержения предыдущего императора привезла из столицы некие странные идеи, касающиеся телесного оздоровления через питание особым образом, воздержание от одних продуктов и благоволение иным. Любопытно… бред, конечно, кто в здравом уме откажется от красного мяса в пользу пресных овощей. Но… чувствуя, как хрустят, подкашиваясь, колени, как обрюзгшее тело едва втискивается меж подлокотников, герцог подумал, что, быть может, следует хотя бы ознакомиться с пищевой ересью. Шпионы доносят — Флесса ежедневно делает непривычные, невиданные упражнения, называя их загадочным словом «полатезз», ест как нищенка, однако не жалуется на здоровье и упадок сил, наоборот, лишь расцветает, по крайней мере, телесно. Вот еще бы девчонка избавилась от непреходящей тоски пополам с меланхолией… И как-нибудь упорядочила альковные дела. Может быть все же следует выдать ее замуж?

Герцог снова поймал себя на том, что мысли убежали куда-то в сторону, плавно и легко, как весенний ручеек, напоенный талыми водами. Второй раз подряд и снова чудом удалось скрыть предательскую рассеянность.

Он воспользовался старым проверенным средством — крепко сжал пальцы на ноге, под туфлей из кожи ската. Концентрация и усилие позволили сосредоточиться на большой шкатулке, которая походила на церу с крышкой, только вместо восковой заливки внутрь укладывались аккуратно обрезанные листы бумаги. Почерк был хорошо знаком, и в душе герцога вновь колыхнулось раздраженное недовольство.

Опять этот Монвузен… Назойлив и вреден, словно камешек, провалившийся в сапог — мешает постоянно, забыть невозможно. Но мерзавец умен, этого не отнять, написанное островным выродком в любом случае полезно будет прочитать. К тому же именно герцога Вартенслебена правитель Ойкумены счел достойным выступить в качестве рецензента. Хотя, конечно, вполне может быть, что герцогский трактат об учреждении денежных феодов и содержании постоянных конных рот по образцу отряда графа Шотана император отдаст на прочтение тому же Курцио…

Герцог просмотрел записки означенного Курцио быстро, опытным взглядом человека, привыкшего десятилетиями всматриваться в строчки, полные обмана, недоговорок, умалчиваний с редкими крупицами действительно полезных сведений. Просмотрел, отметил для себя важнейшие моменты, затем прочитал значимые листы и абзацы более внимательно, разбираясь в каждом слове. Составив в уме полный образ прочитанного, герцог откинулся на спинку и задумался, прикрыв тяжелые, набрякшие веки под кустистыми бровями. Очень хотелось прочистить дыхание щедрой дозой перца из верной бутылочки на шее, однако в присутствии Оттовио демонстрировать зависимость не следовало. Император, судя по мягким шагам за спиной, ходил по кабинету от стены до стены, как обычный смертный, что не в силах скрыть нетерпение и чувства.

Сколь многому еще придется выучиться этому юноше! Под благожелательным и ненавязчивым присмотром верных друзей, конечно же.

И как же хорошо быть молодым…

— Ваше Величество… — герцог воззвал в пустоту, аккуратно сложив листы по порядку и положив их в шкатулку.

— Говорите, — Оттовио вернулся к столу, по-прежнему стоя. Судя по всему, юноша понимал, что рушит все традиции, но с великолепным безразличием пренебрегал устоями.

Как же ответить повелителю?.. Вновь заныл старый шрам на животе, ужалил болью внутренности, слабенько, и в то же время ощутимо, напоминая о той ночи, много лет назад. Можно связать паутину осторожных слов, намекнуть и опорочить Монвузена в глазах высочайшего покровителя. Молодой император все еще наивен и доверчив, заронить семя тревожных сомнений в его разум будет несложно. Однако стоит ли делать это?.. Не обязательно — по многим причинам, от соображений чести (ха! пустая мишура красивых слов… но временами полезная) до рассудочных доводов.

Да, пожалуй, следует воздержаться от ядовитых клинков. Лучше всего — поиграть в благородство и достойную честность. Тем более, что правда время от времени жалит больнее самой отъявленной лжи. И сейчас именно тот случай.

Да, так и следует поступить.

— Это решение задачи? — нетерпеливо подстегнул Оттовио.

— Это хороший план, Ваше Императорское Величество, — сказал герцог. — Очень хороший. Читая… заметки, я даже отчасти завидую острому разуму, что породил их. В других обстоятельствах план Курцио аусф Монвузена стал бы нашим спасением.

— Но?..

— Но исполнить его невозможно.

— Почему?

Удолар задумался, перебирая в голове мысли, будто карточный шулер свою колоду. Ах, какое искушение… Нет, все же прекрасная возможность влить императору в ухо сладкий яд! Нужно всего-то малую малость, чуть-чуть словесной изобретательности.

— Ваше императорское величество, — голос герцога звучал негромко и в то же время благородно , как отточенное годами практики оружие слова. — При всем почтении к Вам и Вашей воле…

Он сделал короткую паузу, ровно настолько, чтобы Оттовио скорчил нетерпеливую гримасу, однако не успел что-нибудь сказать.

— … Заметки уважаемого Курцио аусф Монвузена слишком значимы, важны, и охватывают крайне… болезненные аспекты организации Империи. Они спорны, и потому я не считаю достойным подвергать критике тезисы моего доброго друга, не дав ему возможность защиты.

— Вы отказываетесь от критики?

— Ни в коем случае, — Удолар склонил голову, подчеркивая уважение. — Но я хотел бы не столько одноголосой критики, сколько… диспута.

Оттовио задумался, впрочем, ненадолго. И решил:

— Хорошо. Завтра депутация Северо-Востока вручит некое послание своего короля. Сомневаюсь, что его содержание порадует меня. Мы обсудим его, а также сопутствующие вопросы. Пусть же будет созван совет.

— Как пожелает Ваше Величество, — склонился в очередном поклоне герцог, думая, что как обычно поступил наилучшим образом, выбрав самый верный путь.

Завтра… Да, завтра будет интересно . Наверное, грядущий день окажется из тех, что записывают в хроники чернилами красного цвета, разделяя историю на «до» и «после».

* * *

Очень приятная версия «Зеленых рукавов»

https://www.youtube.com/watch?v=YkhMUyNrAFA

## Глава 8

Глава 8


я пшу все чо вижу я страюсь

пшу мое имя безошбк

втора втора втраа вит ра витра витора витора витора

я магу магу могу я могу я могу пист псть писать

я могу писать имя

мо сво моя моя имя мое мое имя

я могу писать мо мое имя

малы гасподн тож добр добрый

малый малой малькй

его звут ариго говорят он большй гасподн

но хль лучша бльша больша больше


Опись АА105062, текст 4

* * *

Перекресток ничем не отличался от множества иных, уже встреченных компанией в ходе странствия. Две обычные дороги, даже не «колейки» с гравийной засыпкой. Довольно-таки кривые, хотя объективных причин для этого не наблюдалось. Покосившийся указатель стар, источен жучками, почернел до полной неразборчивости глубоко вырезанных букв. Дорога, идущая прямо на север, заканчивалась дымками, непохожими на пожары — слишком жиденькие и упорядоченные. Там, судя по заверениям Шапюйи, находилась искомая деревня. Или село. Елена до сих пор (как и с кабаком- трактиром-харчевней-корчмой) не могла понять, в чем различие. Кажется, что-то связанное с наличием церкви. У перекрестка стояла небольшая капличка, то есть часовенка, пустая и, вроде бы, даже не запертая. В целом ландшафт, хоть и был полностью лишен человеческого присутствия, носил признаки обжитого места. Земля «голая», даже веточек нет, ничего, что могло бы считаться мусором и в то же время гореть. Значит, кто-то регулярно собирает все топливо.

— Неосторожные, — цыкнул зубом Кадфаль. — Когда в округе шастают разные мудозвоны, разумные хозяева жгут очаги в темноте.

— При луне дым все равно заметно, — пожала плечами Елена.

— Ага, — согласился искупитель. — Когда небеса чистые. А так, глядишь, пронесет. Я и говорю, неосторожные…

— Или под хорошей охраной, — предположила Елена.

— Не вижу пейзан, — подумала вслух Гамилла, оглядываясь направо и налево. — А места вроде обжитые.

— Дело к закату, — ответил более сведущий в крестьянских вопросах Кадфаль. — Полевой работы до весны мало, отходные работники давно разошлись по городам, так что за ограду никто лишний раз носа не покажет. Да и чего шататься на ночь глядя, судьбу пытать? Бывает же как — придет кто-нибудь в сумерках, рожа знакомая, а это и не человек уже…

— А кто? — заинтересованно спросила Елена.

— Кто-то другой, — исчерпывающе ответил искупитель.

— М-да… — протянул Бьярн, глядя на капличку, изрядно покосившуюся, с выщербленной черепицей. — Что-то не хочется мне сюда идти.

Маленькая часовня Пантократора действительно производила довольно жалкое впечатление. Здесь ступала нога человека и, возможно, появлялась рука с веником, однако не часто и без старания. Стены оплел сухой плющ, промасленная бумага на окнах казалась целой, но ее покрывала толстая корка пыли, сцементированной дождями. Дверь покосилась на деревянных петлях, изнутри шел запах сырой плесени.

— Это кто же так не любит пристанище Господа нашего? — нахмурился Кадфаль, поправляя дубину на плече.

— Местный попик умер в прошлом году, мор унес. Деревенские пока, ежели чего нужно, зовут соседнего, совершать потребные действия. За пару монеток пожертвований. Но уверяю, почтенный господин! — заторопился Шапюйи. — Это очень хорошее место. Здесь можно с легкостью обрести достойный ночлег и приют! Деревня довольно-таки богата, видите, у нее даже своя часовня имеется, еще пара-другая лет, и жители построят церковь, экзарх пришлет настоятеля. Тогда место сие будет вписано в учетные книги как настоящее село. А там, глядишь, и городок поднимется.

Кадфаль поджал губы и безапелляционно сообщил:

— О церкви мечтают, но часовню в порядке содержать не могут. Я бы таких мудаков стороной огибал.

Шапюйи поник и выглядел совсем жалко, понимая, что по-прежнему ходит по земле на правах условно живого.

— Ладно, — смилостивился Бьярн. — Ну-ка, повтори еще раз, что ты там свистел насчет приюта и всего прочего?

Елена отступила на несколько шагов, поправляя кепку и меч за спиной. Кинула взгляд на окрестности, слушая вполуха разливающегося соловьем Шапюйи. Рядом семенила Витора, глядящая на госпожу с преданностью… сложно даже сказать, кого именно, учитывая, что собак здесь давно уж не водилось. Теперь у служанки на шее постоянно висела небольшая торба, в которой девушка хранила писчие принадлежности, а также свои опыты в чистописании.

Шапюйи вещал хорошо поставленным голосом человека, привыкшего общаться со всевозможными людьми по разнообразным делам. И понимающего, что жизнь его крутится на очень тонком волоске.

— Прямо пойдем, совсем недолго, — настаивал горожанин. — Там и кров, и банька.

— Не богобоязненные люди тут живут, — отозвался Бьярн с мрачным скепсисом. — Ежели приют Господень в запустении, то и в душе окаянство пристанище свило. Так всякими людоедами и становятся. Днем привечают путников, а ночью… — искупитель сделал драматическую и, надо признать, очень эффектную паузу. — Нечего нам здесь делать. Обойти бы от греха подальше.

И опять надо что-то решать, подумала Елена. Балансировать на крайне остром лезвии возможностей и рисков, когда судьба в твоих руках очень условно, и многое зависит от чистого везения.

Взять хотя бы все это…


По словам нежданно спасенного Кондамина Шапюйи, дело обстояло так.

Дальше на севере, примерно в неделе пешего пути, располагался вольный город, именуемый Дре-Фейхан. Кстати, называть его полагалось, обязательно добавляя «славный». «Вольный» означало, что селение отчисляет подати напрямую императору или королю и подчиняется (формально) ему же, а местным властям, соответственно, не подчиняется и не платит. Город был аномалией — рядом не имелось реки, по которой шел бы стабильный поток разных товаров, однако под защитой стен обитало по меньшей мере три тысячи жителей, что вполне тянуло на региональную столицу. Основой благополучия Фейхана был перегон скота и кожевенное производство, судя по всему, они давали очень хорошую прибыль. А заодно привлекали зоркое внимание всяческих проходимцев, бетьяров и другого криминального элемента, вечно алчущего добра в чужих карманах. Так что славный вольный город имел прочные стены, а также не вылезал из многочисленных тяжб, содержа за счет казны сразу двух юристов с грамотами столичных университетов. Городские посланники со всяческими прошениями добирались аж до Мильвесса, где, собственно, один из них к своей неудаче созерцал воочию Артиго Готдуа.

Наиболее энергичным и опасным противником города был некий Ауффарт Молнар, барон с неплохой родословной и положением, который уже лет десять судился с Фейханом относительно старинной родовой привилегии «ростовой меры». Суть ее была проста — давным-давно баронский предок в порядке взаимозачетов выкупил у города участок стены длиной в рост человека плюс вытянутая рука. По запутанным канонам многоукладных законов Ойкумены и городским правилам это накладывало обязательства по защите населенного пункта и, с другой стороны, гарантировало существенную скидку при покупке городских товаров. Нынешний барон подумал и творчески подошел к реализации привилегии — он вознамерился попросту снести «свой» участок и выстроить там полноценные ворота, опять же личные. Фокус заключался в том, что городские пошлины и досмотр оружия организовывались у городских ворот, а про частные ничего не говорилось. Поэтому, формально барон мог обрести собственную калитку внутрь города и возить через нее что угодно, не отчитываясь ни перед кем.

То есть хитрый план обещал как минимум шантаж Фейхана с требованием выплаты регулярного подношения, а в перспективе неприятности посерьезнее. Вольный статус города, отчисляющего подати непосредственно императору, в данном случае играл против Фейхана — император далеко, а хозяину графства не было никакого резона вступаться за инородный экономический объект. Поэтому город оказался один на один с напастью в виде предприимчивого, энергичного человека чести с неплохой дружиной, а также правовыми основаниями для всяческих демаршей.

Видя остроту ситуации, сосчитав армию барона, способного выставить не менее двух сотен вооруженных людей, городское правление всерьез задумалось — не пора ли нанять отряд горских пехотинцев численностью хотя бы в полсотни алебард. А Шапюйи-старший, будучи одним из правоведов на жаловании, внес дополнительную рекомендацию — найти какого-нибудь дворянина, готового принять славный город Дре-Фейхан под свое покровительство. Хитрыми и сложными путями толкования законов это лишало веса намерения барона реализовать претензии силовым путем, конфликт имел хорошие шансы вернуться в колею чисто судебных боданий, где Фейхан был куда сильнее.

Идея, как ни поверни, хорошая: частное противоборство людей чести даже на фоне потихоньку разворачивающейся петли всеобщего беззакония выглядело совершенно иначе, нежели выступление благородного против какой-то городской черни, среди которой даже кавалеров не имелось. Проблема в том, что абы какого покровителя брать нельзя, он должен был с одной стороны иметь весомое положение, с другой — не оказаться настолько весомым, чтобы забрать город себе. Шансов найти такого замечательного человека имелось крайне мало, и Шапюйи-младший (во всяком случае, по его словам) отправился на поиски кандидатуры без особого энтузиазма. Так что все происшедшее он воспринял как подарок Господа. Найти буквально на дороге аристократа с родословной длиннее копья и притом без личной армии за спиной — это было почище золотой монеты, блеснувшей средь навоза. В общем, если принять на веру горячие уверения Шапюйи, тут все разом вытянули счастливые билеты. От Артиго в данном случае требовалось проследовать в город, оговорить привилегии с обязанностями, подписать договор о принятии Фейхана под свое имя и защиту, после чего умеренно прожигать жизнь, памятуя, что городская казна существенно меньше фамильной сокровищницы. Ну и продержаться в таком положении до следующей весны, а лучше лета, когда город наберет военный отряд в поддержку ополчения. После этого все раскланиваются и расходятся по своим делам. Или нет — тут уж как договорятся.

Елене махинация сразу не понравилась по многим причинам, начиная с главного вопроса: кто гарантирует добросовестность со стороны Фейхана? Кто поручится, что лучшие люди города честно выполнят уговор и не постараются, как многие до них, продать юного аристократа? Например, тому же барону Молнару, обменяв на отказ от всех претензий. Хотя мелко, мелко… голова Артиго стоит подороже.

Не последним также являлась близость Дре-Фейхана к герцогству Вартенслебенов, где бывшая любовница творила всяческий террор и прочие непотребства. Да и в целом казалось довольно глупым «светить» именем и титулом Артиго после бегства через пол-мира от самого Мильвесса. Таким образом, набор весомых аргументов подсказывал, что, как ни грешно и грустно лишать жизни случайного встречного, Кондамину Шапюйи лежит прямая дорога вслед за фальшивыми сборщиками пошлины.

Но…

Надвигалась зима, возвращаться было некуда, путь странников лежал через обширную территорию намечавшегося безвластия и голода. А когда утро начинается с боли в суставах и попыток согреться, провизии в сумках и мешках едва-едва хватает прикрыть дно и пока лишь чудом удается избегать встреч с разным отребьем — выгода теплой зимовки под защитой прочных стен обретает совсем иной вес. Обождать до тепла, пополнить тощие кошельки да и вообще снарядиться перед возвращением на Пустошь, где предстояло наводить движ по организации нового порядка… Над этим стоило подумать. Так что Шапюйи-младшему временно оставили жизнь, а вся компания двинулась на север, как и предполагалось ранее.

Но теперь следовало принимать окончательное решение… и опасения вновь поднялись во весь рост, нашептывая единственно разумный выход.


— Ладно, давайте глянем, что там, — предложил Кадфаль. — Если не так, перетакивать не будем, только и всего. Сделаем крюк и обойдем.

— Все хорошо будет, — угодливо вставил Кондамин Шапюйи. — Это «наша» деревня, у нее прямой уговор со славным вольным городом Дре-Фейханом.

— Уговор? Не крепостные? — шевельнул жиденькими усами Бьярн.

— Нет, земельная аренда, — торопливо отозвался горожанин. — Вольное сообчество на сходе и круговой поруке. Самоуправные, только подати землевладельцу должны. Ну и сборы всякие, дорожный там, двадцатина церковная. У города с ними договор на постой, удобно летом, когда скотогоны животину гонят. Все как положено, с печатью! Грамотка хранится в городском архиве. Меня тут знают. Будет удобный ночлег, баня и все прочее. Ну… в разумных пределах. Мы, городские, здесь не хозяева, но дорогие гости с почетом.

Баня, мечтательно подумала Елена. С укропом, а также местным аналогом губок — мешочками с зерновой начинкой, которые положено размачивать в растворе золы. Рот наполнился слюной, как при виде изысканных яств после голодовки. Господи, да хотя бы несколько ведер теплой воды и возможность постирать одежду!

Возникла чуть натянутая пауза. Елена в очередной раз ощутила всеобщий фокус пристального внимания. Снова от нее ждали окончательного решения. Довериться Шапюйи, идти в деревню, чтобы отправить весть в город и торговаться насчет покровительства. Или… другое.

Елена скосила взгляд на Раньяна, однако бретер уставился в землю, пряча глаза. Мужчина эпически страдал от необходимости подчиняться кому-то, в особенности женщине, которой был крайне увлечен. Все должно было быть наоборот — он защитник, она его женщина, пусть и с поправкой на то, что дама уже завела собственное кладбище. Все равно — та, кого следует прикрывать от невзгод. Однако по меркам его цеха и воспитания руководить должен был сильный и ответственный — потому что именно сильному предстоит драться, если решение окажется неверным. А сил в бретерских руках на данный момент оставалось, увы, немного. Чудом было уже то, что Раньян худо-бедно идет сам и понемногу, с великой осторожностью, тренируется на привалах. Поэтому бретер страдал и молчал, скрипя зубами.

«Быть или не быть?..»

На мгновение женщине стало очень страшно — она не сразу вспомнила происхождение строк. Пришлось изрядно напрячь память, как будто Ойкумена все больше забирала власть над разумом и душой гостя из другой вселенной. Вытравляла потихоньку, шажок за шажком память о прежней жизни.

Не бывать этому, решила про себя Елена. Не бывать никогда. Жить по правилам этого мира — что ж, извольте. Но не больше. А жить по местным правилам, это, к сожалению, принимать во внимание риски, а также помнить, что в положении беглецов одна промашка — смерть для всех.

Она вздохнула, будто стремясь очистить уставший мозг притоком кислорода. Начала рассуждать вслух, загибая пальцы попеременно на обеих руках, правая «за», левая «против»:

— Ночлег и баня, хорошо. Городские возможности — еще лучше. Но.

Это «но» прозвучало неприятно и жестко, отнюдь не в качестве вопроса.

— Мы слишком рискуем. Договор со славным… и вольным Дре-Фейханом это вход в одну калитку. Даже король готов был продать имп… наследника Готдуа-Пильвиэлле. Что уж говорить про маленький город в окружении недобрых соседей.

Елена внимательно посмотрела на Шапюйи, будто взвешивая напоследок и предложение, и самого человека. В голове и на душе было пусто и мрачно, а также очень грустно. До смерти не хотелось проливать кровь снова, забирая жизнь совершенно постороннего, скорее всего неплохого встречного, чья вина заключалась лишь в том, что «не то время, не то место». Однако на другой чаше весов лежали жизни девяти человек, включая собственную, а также мужчины, которого Елена считала своим. И мальчишки, виноватого лишь в том, что оказался сыном не тех родителей. А еще бестолкового менестреля. Девчонки, скрывающей под шевелюрой изувеченные людской жестокостью уши…

Увы, это выбор без выбора, как бы ни хотелось обратного. Как ни оттягивай окончательное решение.

Шапюйи понял, что дела его плохи, очень плохи, дернулся в сторону, но замер, видя, как Гамилла молча показывает пращу. Убегать на своих двоих от такого стрелка бесполезно. Бьярн опустил на плечо горожанину тяжелую руку и просипел:

— Не дергайся. Жди, чего умные люди придумают.

Елена опять вздохнула и решила, что правильным будет самой закончить жизненный путь Кондамина Шапюйи. Это как-то… честно, равновесно. Приговаривая кого-то к смерти нельзя прятаться за чужим исполнением. Это будет не первый человек, убитый ею. Но первый, которого Елена приговорит и лишит жизни рассудочно, не в схватке насмерть, ради неких «высших целей».

— Не надо, — прошептал Кондамин, глядя с неистовой мольбой на высокую женщину.

Гаваль отвернулся, Марьядек начал оглядываться, и Елена отчетливо поняла, что практичный браконьер думает, где скрыть покойника, чтобы не нашли слишком быстро. Проще всего спрятать в часовне, которую посещают редко, однако Бьярн с Кадфалем наверняка сочтут это осквернением божьего дома.

Артиго, по своему обыкновению, смотрел невыразительным, как у снулой рыбы, взглядом, будто происходящее мальчишки не касалось. Надо полагать, с императорской точки зрения так все и было: есть затруднение, следовательно, долг верных сподвижников — устранить его.

И таким образом армия императора Артиго, никогда не узнав о том, прошла очередную развилку в единой на всех доле, одну из самых важных, судьбоносных и для себя, и для всего мира. Беглецы и разрушители устоев могли отпустить Шапюйи, могли убить его у реки или позже. Однако в силу множества обстоятельств, сошедшихся именно таким образом, а не как-то иначе, путники задержались на перекрестке чуть дольше. И многое пошло иначе, нежели могло бы.

Когда Елена с таким же невыразительным, белесым взглядом, как у Артиго, коснулась деревянной рукояти ножа, Кадфаль, сложил пальцы козырьком (хоть солнце было тусклым) и глядя из-под него на ту дорогу, что уходила влево, спросил:

— А это чего там?

— Вроде лошадь, — предположила Гамилла, обладательница самого острого взгляда в компании. — С всадником. Только всадник маловат.

Все дружно посмотрели в ту же сторону, и Шапюйи, решив, что спутники отвлеклись, попробовал убежать. Арбалетчица чуть ли не с ленцой взмахнула веревочной петлей, и горожанин упал, дернув руками. Приказа убивать не было, поэтому Гамилла метнула свинцовую пульку в четверть силы, уложив мишень без сознания, а не отправив на тот свет.

— И кто это у нас тут, — осведомилась Елена.

С одной стороны Гамилла оказалась права — по дороге с запада и в самом деле торопился всадник. Только не всадник, а всадница, очень маленькая, к тому же уцепившаяся за гриву настоящего конька-горбунка. Мул переступал неподкованными ногами удивительно быстро, на серой шкуре виднелись широкие потеки темно-красного цвета.

— О, черт, — буркнул Кадфаль, приподняв дубину и внимательно глядя по сторонам. Остальные компаньоны последовали здравому примеру, готовясь к разным разностям.

Всадница оказалась девочкой, явно крестьянской, годков не старше семи-восьми. В более приличном состоянии она, наверное, была если не красивой, то по крайней мере симпатичной и миленькой. Рот широковат, глаза чуть навыкате, с возрастом это, скорее всего, обретет неприятные, даже отталкивающие черты. Но сейчас ребенок выглядел трогательно-мило, как лягушонок, если не считать огромного синяка на четверть лица. Светлые волосенки слиплись от пыли и крови. Платьице казалось хорошо, аккуратно сшитым, хотя из обычной домотканой материи. Маленькая яркая ленточка, наверное, служила украшением, теперь она поменяла цвет, будучи запачканной красным. Ребенок в полубеспамятстве хватался за гриву животного и, когда Бьярн остановил мула, девочка с жалобным выдохом окончательно лишилась чувств. Кадфаль поймал ее, осторожно уложил на расстеленный Марьядеком плащ. Елена уже была рядом, со склянкой водки для рук. Шапюйи очнулся, попробовал отползти дальше, но Гамилла снова молча показала веревку, и племянник правоведа вернулся на четвереньках. На воротник Шапюйи капала кровь, но слабенько, в целом хорошо рассчитанный удар повредил голове Кондамина минимально.

Любопытно, подумала отстраненно лекарка, осматривая девочку в поисках ран. Убитый арбалетчицей мальчик примерно того же возраста, может чуть старше, никаких особенных чувств у компании не вызвал — помер и помер, сунули в яму, кратко помолились, дело с концом. Здесь же у всех проснулось какое-то сострадание, размягчение душ.

— Порез на голове, — вынесла вердикт лекарка. — Видимо она бежала, вслед кинули что-то, скользнуло по черепу. Сотрясение наверняка есть. Нужен отдых, питье и бульон. В остальном все в порядке. Ну, почти.

— Но кровь?.. — заикнулся Гаваль. — Столько крови…

— Не ее. С ребенком обошлись плохо, совсем недавно. Свежие побои, ее ударили несколько раз, я бы сказала, рукой в кольчужной перчатке. Но все лечится отдыхом и припарками. Порез надо зашить. С теплой водой и бритьем. Не здесь.

Витора сглотнула, отступила на пару шагов, переставляя ноги как лишившаяся зрения, кажется, служанка едва удерживалась от приступа истерической паники. Артиго же наоборот, медленно подошел ближе, не отрывая взгляд от окровавленного личика. Юный император смотрел на девочку слишком странно и сосредоточенно. Елене этот взгляд не понравился, да и Витору надо бы успокоить, но пациентка требовала внимания, и женщина решила — спутники обождут. Психотерапией можно заняться и позже.

Бьярн поискал глазами Шапюйи, найдя, щелкнул пальцами:

— Эй, ты, знаешь ее?

Горожанин встал, подошел, спотыкаясь на каждом шагу, всмотрелся.

— Д-да, — выдавил он в конце концов.

— Не врешь? — строго осведомился рыцарь.

— Нет! Это Веретенница. Дочка вдовицы с южного конца. Мужа весной заели в лесу, с той поры бедует. Девочку брали с собой, когда телеги гоняли с ночевой. Она по всяческой заботе мастерица, штопает платье как мать, готовит хорошо, притом легонькая, ест мало, места занимает немного. Годный помощник в дороге. А если…

Тут Шапюйи осекся.

А если сгинет, дочку вдовицы не жалко, закончила про себя Елена.

Веретенница, что за имя? Затем лекарка поняла — «Веретенница» это, скорее всего, прозвище, от веретена. Как говорил покойный Буазо, у селян женщинам часто не дают личные имена, ограничиваясь кличками. А деревня то большая, коль у нее отдельные концы имеются. Флесса как-то обмолвилась, что восемь-девять дворов — уже приличное селение. Два-три встречаются нечасто, однако и чем-то удивительным не считаются. Даже один единственный двор вполне может называться деревней, тогда его называют «пашенным».

Здесь скудные познания Елены относительно администрирования сельской жизни закончились, и она смочила водой из фляги тряпицу, чтобы вытереть девочке лицо. Ребенок находился в глубоком обмороке, но дышал ровно, хорошо. Несмотря на страшный синяк, переломов лицевых костей лекарка не обнаружила. Видимо ударили открытой ладонью, дав пощечину, а не кулаком. Если до заката положить ребенка в тепло и обеспечить уход, скорее всего, отделается головной болью и тошнотой дней на пять-шесть.

Но кто же ее так?.. Злободневный вопрос.

— Что делать будем? — спросил Бьярн и тут же сам себе ответил с какой-то непонятной уверенностью, будто изнутри седого искупителя проступил несгибаемый стержень. — В деревню повезем. Там помогут.

А у тебя, старый убийца, тоже наверняка очень интересные скелеты в шкафу имеют место быть, подумала Елена, оттирая засохшую кровь. Ты не всегда спасал девочек и помогал странникам, с таким оружием и с такой физиономией. Какие же грехи искупаешь, страшная ты людина?..

Вслух же сказала:

— Девочку следует отправить в деревню, это безусловно. А надо ли нам туда идти — все еще вопрос.

— Смотрите, — пробормотал Кадфаль, тыча пальцем в небо. — Не к добру это…

Закат и в самом деле поражал, однако не красотой, а суровым величием на грани ужаса. Тяжелая, низкая пелена облаков надвинулась с запада словно преследуя раненого ребенка. Тучи прикрыли солнце и, будучи подсвеченными закатом, обрели цвет кирпичной пыли, основательно перемешанной с песком. Эта красно-желто-бурая масса неспешно катилась навстречу подступающей ночи, как удивительный самум или другой ветер пустыни, что рвет и терзает плоть колючим песком. Воздух кругом пожелтел, напитался мельчайшей пылью, которая тут же осела на одежде, пачкая и без того не отличавшуюся чистотой материю. В кирпичной массе далеко-далеко сверкнула молния, начали падать крошечные капельки воды, но редко, так, будто небеса жадничали делиться с землей запасом влаги.

Гаваль озирался в поисках укрытия, он первым сообразил, что даже малость воды сделает пыльную одежду грязной. А стирка, даже аккуратная (хотя где здесь найти аккуратных прачек?) не пойдет на пользу и без того изношенному платью Армии.

Елена выругалась, менестрель повернулся к ней, изобразив недоумение. Женщина показала ему ладонь, поймала очередную капельку слабого дождя и лизнула, прокомментировав:

— Кислота.

Гаваль попробовал сделать так же и безмерно удивился — дождь и в самом деле был кисловат. Чуть-чуть, наподобие сильно разведенного яблочного уксуса. Но все же был.

— Дурное знамение, — прошептал он, невольно поддавшись апокалиптическому настроению Кадфаля. — Поистине дурное.

## Глава 9

Глава 9


Один за другим члены Армии пробовали воду языками, бледнея и серея, в зависимости от темперамента и степени загара.

— Истинно, Господь призывает нас, испытывает и взвешивает.

Поначалу никто не понял, чьи уста вымолвили сие. Артиго вообще говорил мало, не считая Хель, с которой он вел частые и долгие беседы, но, как правило, таковые происходили наособицу, без лишних ушей. А если говорил, но кратко и строго по делу. Теперь же… Юный император встал еще ровнее прежнего (хоть это и казалось невозможно), заложил руки за спину и начал говорить — холодно, размеренно, отмеряя каждое слово как на проповеди. То ли мальчик гениально импровизировал, то ли (не)удачное стечение обстоятельство толкнуло его поделиться со свитой тщательно обдуманным вИдением.

— Пантократор защищает нас, рука Его направляет, подгоняя. Суровость Его на деле милосердная доброта. Покорность Богу — вот, что надлежит избрать нам!

— О чем т… — Хель осеклась и в последний момент исправилась. — Вы?

Артиго повернулся к ней и тем же замогильным тоном произнес:

— Пантократор ведет нас. Там, где мы ошибаемся, он отнимает, уча жертвой за немыслие. Там, где замираем в незнании, посылает знаки, указывая путь. Перед нами лежали многие дороги, но Бог желал, чтобы мы пришли именно сюда. В это место. В это время. И когда мы заколебались, разве не послал он сразу три приметы? Странник, пообещавший нам приют. Дитя, что нуждается в помощи. И кислая вода с неба…Она пролилась, когда мы заколебались! Куда уж более?

Бьярн и Кадфаль неуверенно переглянулись. Марьядек сразу пал на колени, громко молясь и прося снисхождение у Двоих. Его примеру последовала Витора и Гаваль, которые молились Пантократору. Гамилла, судя по движениям губ, тоже шептала молитвы, хоть и стоя. На лицах Елены и Раньяна застыло кислое выражение тоскливого ожидания, что-то вроде «ну вот, опять…». Бретер, как пришибленный судьбой, скособочился, поджал руку, словно куриную лапу. Кажется, у мужчины разом крепко заболели все раны, что едва-едва затянулись.

— И часовня, опять же, рядом… — пробормотал Кадфаль. — Бог послал нам образ Своего дома в запустении… Совсем как наши помыслы!

О, господи, ошарашенно подумала Елена, уже понимая, что сейчас будет, однако боясь признать это.

— Мы так давно не молились, — трагическим шепотом вторил ему Бьярн. — Не исповедовались, не испрашивали Отца Небесного о наставлении…

Оба искупителя с угрюмой решимостью тоже преклонили колени, Бьярн держал меч, будто христианский крест, двумя руками, одухотворенно глядя в кирпичные небеса поверх оголовья рукояти. Кадфаль наоборот, склонил голову и опустил дубину на плечи, словно ярмо.

За полминуты перекресток рядом с часовенкой превратился в арену религиозного катарсиса. Редкий дождь капал вокруг, неторопливо насыщая сухую землю чуть подкисленной влагой.

— Мы отправимся в ту сторону, куда указал перст Господень, — провозгласил Артиго. — И примем все, что Он уготовил нам.

На пару мгновений Елену накрыло ощущение острой, непереносимой бредовости происходящего. Ноги ослабли, стали будто ватные, голова закружилась, и фехтовальщице даже пришлось опереться на широкое плечо Раньяна, чтобы не упасть.

Твою же мать, искренне подумала она. Вот это и называется «родительство»? Ломаешь голову, как уберечь нелепое создание от гибели, а ему вдруг шибает в башку адский комплекс богоизбранности — и все насмарку! Она посмотрела на Раньяна и прочитала глазах бретера безысходную тоску пополам с обреченностью. Ну, логично, учитывая, что несчастный мечник вынужден разрываться меж отцовской любовью и долгом вассала, причем первое необходимо сохранять в глубочайшей тайне.

— Делать нечего, — шепнул он. — Пойдем вперед.

У Елены альтернативный план как раз был, очень простой и действенный — дать юному пророку по голове, схватить в охапку и делать ноги. Девочку отправить в деревню с Шапюйи. И дело с концом. Но… женщина отчетливо понимала, что теперь это невозможно, так она скорее нарвется на бой со всей компанией. Когда людей накрывает религиозный экстаз — можно идти с ними, можно в стороне или вообще в сторону. Одного лишь нельзя — становиться у них на пути. Так что придется изобразить верность общему порыву — на время, во всяком случае, а там как пойдет.

— Идемте! — призвало нелепое создание, и компания отправилась по дороге, нестройно молясь, навстречу определенному Господом уделу. Кадфаль вел мула, Марьядек взял девочку на руки, притом с непривычной для него аккуратностью, почти нежностью, как родное дитя. Наверное, у горца в далеких горных краях осталась младшая сестренка, может быть и дочка…

Елена, против обыкновения, замыкала шествие и мучилась вопросом: стоят ли симпатии к членам Несмешной армии, а также смелые планы на далекое будущее вот этого всего? Надо сказать, ответ уже не казался ей столь однозначным.


** *


Деревня отчетливо напоминала крепость — достаточно большая, полностью обнесенная «тыном», то есть оградой из высокого штакетника и плетеной ивы. Настоящие осадные орудия такая преграда, конечно, не остановила бы, однако неплохо защищала от лихих людей без таранов и лестниц. Все постройки вокруг населенного пункта казались аккуратными, сделанными на совесть и надолго. В общем люди поселились тут давно и прочно. Сторожевых башен у забора не имелось, однако на крыше самого высокого здания было какое-то воронье гнездо. Задолго до того как путники приблизились, там замахали красной тряпкой, и над полями, что были засеяны озимым ячменем, разнесся тревожный звон колокола. Один за другим исчезали дымы — надо полагать, селяне гасили очаги, чтобы не выдавать себя.

— Спохватились, — брюзгливо заметил Кадфаль.

Люди в округе, занятые какими-то повседневными заботами, бросали все и сбегались к укреплению. Кажется, деревня мобилизовывалась — у ворот собралась жиденькая, но все же толпа в пару десятков человек, вооруженных косами, цепами, а также иным сельскохозяйственным инструментом. Выглядели селяне вполне воинственно и явно готовились защищаться. Однако, сосчитав и оценив приближавшуюся компанию, мужики решили судьбу не испытывать и зашли внутрь, укрывшись за тыном.

Гаваль попробовал навскидку оценить военную силу деревни, не смог и, набравшись храбрости, тихонько спросил у Кадфаля. Хотя искупитель обычно высмеивал юного музыканта, в этот раз он ответил кратко, по делу и без ехидства:

— Голов тридцать выставят. Ну и прочие могут попрыгать, горшки там покидать, камни.

Тридцать мужицких «голов» против Несмешной армии — это обнадеживало. Но все же…

Компания подходила к деревне. Колокол перестал звонить, последние жители торопились забежать внутрь. Странники прошагали мимо закладки для сарая, которая представляла собой прямоугольную яму с полом из утоптанной глины. Над ямой поднимались ребра каркаса из ошкуренных бревнышек подлиннее и потоньше, образуя двускатную пирамиду. Конструкция по большей части собиралась на веревках и деревянных шипах, однако применялись и железные гвозди со шляпками. Увидев это, Кадфаль уважительно цыкнул зубом и пробормотал, что, видать, не соврал городской Шапуй, деревня впрямь богатая — железо тратят, не считая.

На высоких стойках сохли примитивные рыболовные снасти для ловли мелочи в неглубокой воде — здоровенные рамы с частыми сетками. Ветер нес оглушительный запах навоза, от которого едва глаза не слезились. Очевидно, селяне с размахом выращивали свиней, наверняка для продажи, не зря же бытовала поговорка «город ест свинью, село — говядину».

— Хитрожопые, — весело хмыкнул Кадфаль. Бьярн изобразил немой вопрос, и бывший крестьянин ткнул пальцем сначала в рыболовные рамы, затем покрутил в воздухе, будто наматывая ядовитый запах свиного дерьма. И объяснил. — Свиней кормят рыбой. Они с такого харча жир набирают, как через трубочку надутые.

— А! — просветлел страшным ликом рыцарь-искупитель. — Слышал про такое. Хитрожопые, да. Но смелые. За подобные фокусы посредь базарной площади пальцы отрубают начисто.

Кадфаль заржал, глядя на Шапюйи, и предположил:

— Думаю, животину отсюда не гонят. Колют на месте, вялят, мясо потом загоняют фейханским торгашам. А те уж везут далече, путая следы. Верно, Шапуй?

Кондамин скривился, но промолчал, видимо искупитель попал в точку.

— Свинина вяленая. Пшеница «мягкая», овес. Полбу еще наверняка растят. Горох, бобы. Лесопилка, мукомольня, веревки тянут из крапивы, — забормотал, подсчитывая со знанием дела, Кадфаль, немного подумал и вынес решительный вердикт. — Тут не меньше тридцати золотых годового дохода.

Тридцать золотых… Гаваль наморщил лоб, прикидывая, насколько велика сумма. Если правду говорили благородные персоны, для которых он играл в королевской столице, одна эта деревня могла за год собрать в поход настоящего кавалера-латника, может быть даже с сержантом. И притом вольные арендаторы. Ясно, почему местные так боятся любых пришельцев — отщипнуть от столь богатого каравая желающие всегда найдутся.

Хель крутнула головой и жестом позвала менестреля. Гаваль хотел было изобразить возмущенную добродетель, дескать, еще свистом помани, но передумал.

— Музыка, — без прелюдий сказала женщина.

— Э… здесь?

— Именно здесь. Умные люди советуют: заходя в опасное место, где тебе не рады, пусти вперед себя добрую музыку.

Гаваль снова хотел воспротивиться и вдруг подумал: а, в самом деле, отчего бы и нет? Сколько в этой задумке было здравого смысла, а сколько желания оказаться в конце концов под крышей, в тепле и с миской горячей похлебки — неизвестно. Так или иначе, менестрель кивнул, решая, чем же он поразит слушателей.

Музыкальный арсенал Гаваля после минувших приключений был довольно скуден и включал в себя две флейты, одна попроще и погромче, другая более изысканная, однако с приглушенным звуком. Еще в запасе имелась калимба, то есть деревянная коробка шириной в две ладони с девятнадцатью язычками из металла. Лучше всего менестрель играл на калимбе, однако ее прелестные звуки больше соответствовали кулуарам, музыкальным комнатам, на худой конец дворцовым залам, где ноты не рассеиваются бесплодно, а улавливаются прочными стенами, проникают в уши публики подобно чарующему нектару. Оценив пространство, кое предстояло замузицировать, а также злобных недоверчивых слушателей, Гаваль выбрал невзыскательную, зато громкую дудку.

Пока музыкант прокашливался и двигался вперед, во главу колонны, кто-то, кажется Бьярн, хлопнул его по плечу с такой силой, что аж зубы лязгнули. И напутствовал:

— Сыграй на все деньги. Запиликай, чтоб чертям тошно стало.

Юноша хотел огрызнуться, поставив на вид дикому быдлану его абсолютное непонимание того, что есть Музыка. Еще можно было предложить варвару подумать над тем, что мелодия, от которой сблюют черти, селян к Армии всяко не расположит. Но менестрель передумал тратить время и красноречие на дикарей. Мысленно попросив у Господа помощи, Гаваль поднес к губам инструмент и выдул пробную мелодию. Флейта отозвалась мерзким гудением. Юноша попробовал вновь, получилось еще хуже. Дудка словно обрела собственную жизнь, категорически отказываясь повиноваться хозяину, чьи пальцы и губы тряслись от плохо сдерживаемого страха.

— Давай, дружище, — ободрил шагающий рядом горец, с легкостью державший на руках беспамятную девочку. — Не тушуйся.

— Господь с нами, сила Его велика, — прогудел из-за спины Кадфаль свою любимую присказку.

— Да, постарайся уж, — куда более злобно попросил Бьярн.

Хель быстрыми шагами догнала впереди идущих, тронула кончиками пальцев плечо Гаваля под рваным, давно не чиненным плащом и тихонько посоветовала на ухо:

— Выдохни. Успокойся. И сыграй что-нибудь.

— Что⁉ — трагическим шепотом возопил молодой человек.

— Что-нибудь хорошее. Представь: к тебе в гости пришел старый друг. Ты рад его видеть и приветствуешь как-нибудь… весело. Духоподъемно. Немножко грустно, чуть-чуть, в меру. И не скабрезно. Давай. Мы в тебя верим. Иначе снова придется ночевать под открытым небом и есть мучную затируху.

Она чуть подтолкнула его ладонью и отступила назад. Гаваль перевел дух, сглотнул горькую слюну и дунул в третий раз. Теперь вышло заметно лучше. Все-таки Хель умела вдохновлять людей, пусть и очень странными путями.

Менестрель поначалу хотел исполнить что-то мрачно-торжественное на манер церковных песнопений о расставании души с телом. Или же миракль о житии святого и спадении кандалов. Так, чтобы крестьяне поняли сразу — к ним пришли достойные, богобоязненные странники. Или наоборот, скабрезную песенку, например, о веселых вдовицах. Чтобы слушатели развеселились и преисполнились доброго настроения. Но в последний момент решил, что и то, и другое не годится. Поэтому Гаваль выдул несколько нот, затем речитативом проговорил текст куплета и повторил, чередуя. Куплет — музыкальный проигрыш, куплет — и снова музыка. Мелодия создавала настрой, а чистый высокий голос певца далеко разносился в холодном воздухе под низким небом.


На некий постоялый двор

Заброшены судьбою,

Мужик и рыцарь жаркий спор

Вели между собою.

Нет любопытней ничего

Иной словесной схватки.

А ну, посмотрим, кто кого

Положит на лопатки.


Крепко запертые и заложенные брусьями ворота постепенно становились ближе и ближе. Теперь можно было разглядеть охотничьи луки в руках защитников поверх забора. Оружие выглядело браконьерским и малопригодным для войны, однако у пришельцев не имелось ни щитов, ни брони, так что даже слабосильные охотничьи стрелы были им опасны. Впрочем, пока стрелять никто не спешил. Гаваль с чувством и душой выпевал на два голоса вековечный спор угнетателя и угнетаемого:


— Я родом княжеским горжусь,

Я землями владею!

— А я горжусь, что я тружусь

И хлеб насущный сею.

Когда б не сеял я зерно,

Не рыл бы огород, —

Подох бы с голоду давно

Твой именитый род!


Компания замедлила шаг, песня была хороша, и слушали ее все. Недружелюбно и зло настроенные селяне, готовые встретить незваных гостей дрекольем и стрелами, умеряли гнев тем сильнее, чем громче звучали строки давней и очень грустной повести об унижении земледельца, который испокон веков беспросветным трудом оплачивает праздник жизни благородных.


— Мой гордый нрав и честь мою

Повсюду славят в мире.

Под лютню песни я пою,

Фехтую на турнире!

Каких мне дам пришлось любить

И как я был любим!

А ты, ничтожный, должен быть

Навек рабом моим!


Гаваль пел так хорошо, что даже сумел изобразить настоящий диалог. Рыцарь в его исполнении звучал низко, басовито, с явственной угрозой. Перед слушателем сами собой возникали призраки горящих селений, вытоптанных посевов, безжалостных воинов, разящей стали. Крестьянин же наоборот, вещал свою правду открыто, звонко, не сомневаясь, что за ним стоит подлинная истина.


— Заслуга, брат, невелика

Всю ночь бренчать на лютне.

Сравнится ль гордость мужика

С ничтожной честью трутня?

Не танцы и не стук мечей —

Поклясться я готов! —

А труд крестьянский держит мир

Надежней трех быков.

— Но если грянет час войны,

Начнется бой кровавый,

Кто из крестьянской стороны

Пойдет в поход суровый?

В бою же пекло, как в аду,

Но ад мне нипочем!

И, супостатам на беду,

Я действую мечом!


Большие и старые ворота как-то сами собой оказались рядом. В действительности они были чуть выше обычного человека, но в таком положении казались не меньше крепостных. Очевидно, с внутренней стороны имелись какие-то подпорки или козлы, потому что селяне глядели на пришельцев свысока. И луки в их руках казались еще более опасными. Гаваль извлек наилучшую, самую пронзительную, звонкую ноту и закончил, пока звук дрожал в сумерках, будто не желая раствориться в забвении.


— Крутить мечом — нелегкий труд,

И нет об этом спора,

Но в дни войны с кого берут

Бессчетные поборы?

Кто должен чертовы войска

Кормить да одевать?

Нет, даже тут без мужика

Не обойтись, видать!


Он шмыгнул носом, отчетливо понимания: ныне безвестный менестрель создал удивительное, прекрасное, пусть даже никто этого не поймет. Гаваль не думал, что его старания оценит в должной мере тугоухое мужичье, не ждал и похвалы от едва ли более развитых спутников. Однако Бог видит и слышит все, Он знает…

Юноша обтер дудочку рукавом и замер, опустошенный, как после тяжелого перехода от зари до зари со всей поклажей на горбу.

За тыном громко блеяла коза. Куча тряпья у канавы зашевелилась и превратилась в мужичка, спящего прямо на голой земле в обнимку с флягой из тыквы. Судя по глубокой шапке, надвинутой по самые уши, и специфической позе — колени подтянуты к подбородку, ноги обвивают друг друга, руки сложены на груди — пьяная дрема под открытым небом в холодок для мужика была привычна.

— Конец почкам, не сейчас так скоро, — тихонько прокомментировала Хель, аж поморщившись. — Нет, точно пьянство суть зло.

Марьядек вышел вперед, вслед за ним, не дожидаясь понукания, шагнул и Кондамин Шапюйи.

— Ваше дитя? — громко вопросил Марьядек, показывая тельце, закутанное в плащ.

За воротами шушукались, бормотали, шуршали. Те, кто выглядывал из-за тына, глядели попеременно внутрь и наружу. Луки по-прежнему оставались в готовности, однако, без стрел на тетиве.

— Девку на жратву не меняем! — ответили, наконец, из-за ворот. Звучало, впрочем, именно как намек на переговоры, дескать, меняем, куда ж деваться, однако не задорого, и не надейтесь.

— А мы и не продаем! — отозвался браконьер, то ли хорошо изобразив праведное возмущение, то ли впрямь гневаясь. — Девчонку забирайте. Мы добрые дела по зову сердца делаем. Потому что Господь так велел!

— От ночлега не откажемся! — тут же влез Шапюйи, которому, судя по всему, категорически не хотелось оставаться один-на-один со случайными компаньонами.

— Трепло, — фыркнул в жидкие усы Бьярн и тихо добавил что-то похожее на «все-таки надо было тебя раньше замочить».

Потянулась долгая немая сцена, на протяжении которой обе стороны гадали, что будет дальше и не закончится ли дело, наконец, хорошей дракой.

— Эй! — гаркнул Шапюйи, не теряя надежду. — Я не к такому привычен! Где достойный прием? Где стол и баня? Глаза протрите, это ж я!

Лица деревенских были все, как одно, помечены сердитой недоверчивостью и подозрением. За воротами шушукались и бормотали, однако ни единого слова разобрать не получалось. Ну, ладно, хоть луки не натягивали… уже хлеб.

— Эй, ты, — отозвался, наконец, один из селян, широкий, кряжистый, похожий на медведя с бородой. — Рожа знакомая. Племяш законника из города?

Какой именно город бородач не пояснял, очевидно, здесь большое селение могло быть только одно.

— Ну, я! — обрадовался Кондамин. — Я же тут заместо писаря был весной-летом, когда вашего лихорадка пришибла, забыли уже?

— А, Шляпа! — узнал, наконец, деревенский. — Чего приперся? Кого привел?

— Шляпа? — удивился вполголоса Раньян, доселе молчавший. Бретер стоял, завернувшись в плащ, под которым держал саблю, однако рост и осанку никакое одеяние скрыть не могло. Кондамин покосился через плечо, видимо чувствуя неловкость за прозвище. Очевидно у «Шляпы» имелась занимательная и обидная предыстория.

— Это славный… — Шапюйи вдруг замялся, наверное, поняв, что за всей суетой и молениями все забыли согласовать — как представляют Артиго, под своей фамилией или безымянно. Он сглотнул, нервно качнул головой и продолжил, импровизируя. — Мой славный друг и попутчик! Со свитой!

— Мы таковских не знаем! — проблеял второй пейзанин, в самом деле, похожий на старого козла. Впрочем, лук у него был наиболее длинным и боевитым на вид. — Идите своей дорогой! И свитов забирайте!

— Да вы ослепли, что ли?!! — гневно заорал Шапюйи. — Что за дела!

Раньян, прихрамывая, шагнул вперед, решительным движением отодвинул городского назад, не слишком громко, но веско произнес так, что слышали все:

— Мы зла не хотим. И за плечами его к вам не тащим. Нам нужно переночевать, запасы обновить и почиститься. Потом уйдем. А девочку забирайте. Наша лекарка, — бретер указал на Хель. — О ней позаботилась. Послушайте только ее, как дальше за больной ходить. Не повредит.

— Кажется, не видать нам тут роздыху, — проворчал Кадфаль.

— Терпение, брат, — вполголоса окоротил его Бьярн. — Бог с нами.

В темнеющее небо взмыл истошный женский вопль, нечленораздельный и жалостный. Шапюйи навострил ухо, прислушался и пояснил через плечо:

— Вдовица. Про девчонку, видать, прознала.

Прошло еще несколько минут. Компания терпеливо ждала, деревенские шуршали и неразборчиво переговаривались. Небо темнело, кислый дождь прекратился, однако тончайший слой пыли запорошил все.

Наконец с забора кинули лесенку из жерди с перекладинами. Похожий на медведя крестьянин слез по ней, немного потоптался, отряхивая штаны от несуществующего мусора, подошел, близоруко щурясь. Он оглядел каждого из Армии, очень внимательно, будто измеряя и взвешивая на ярмарочных весах с проверенными байлем гирьками. За воротами, тем временем, в голос причитали бабы. Гаваль удивился — вроде бы упоминалась одна лишь вдовица, голосило же, по крайней мере, три женщины, может и больше. Но загадка тут же получила ответ.

— С девчонкой двое тележных были, — прогудел, наконец, мужик сквозь бороду. — Они где?

— Не знаем, — ответил Раньян и кратко пересказал события минувших дней, опуская сомнительные моменты вроде убийства фальшивых заставников и намерения прикончить Шапюйи. Кондамин поддакивал и кивал.

«Медведь» снова подумал, расчесывая бороду, точнее бороздя ее пальцами. При этом он тревожно косился на Бьярна, который идеально соответствовал образу подонка и мародера без принципов и морали. Рыцаря это, похоже, искренне забавляло.

— Ладно, — решил он, в конце концов. — Вы вроде как по-божески. И мы тем же ответим. Как Бог велел. Девку отдайте. Внутрь не пустим, уж не серчайте. Хоть Господом Богом и всеми атрибутами клянитесь, не отворим.

— Да не больно то и надо, — задрал подбородок Бьярн, видимо решивший взять реванш за косой пригляд. — Видели мы вашу часовню. Позор, мерзость и запустение! Люди честные, богобоязненные с божьим домом не поступают. Клясться именем Его тут — срамно и стыдно!

Медведь нахмурился. Судя по всему, в кудлатой голове за один раз помещалась только одна мысль, которую мужик думал полностью, от начала до конца, и лишь затем переходил к следующей

— Болтаете как попы… А халатов нет… И бошки небритые… Во! — наконец просветлел он. — Вы… эти… скупидотели⁈

— Искупители, — с достоинством поправил Кадфаль.

— Ну… тогда… оно то конечно так наверное… да только… — селянин еще немного помолчал и решительно заявил. — Но за ворота не пустим. А ночлег да, дадим, нешто мы злодеи какие… да божьим людям…

Артиго искоса глянул на Хель с торжествующим выражением лица, дескать, вышло по-моему, а ты сомневалась… Если женщина и заметила это, вида не подала.

— Завтра нужны бабы, числом трое, не меньше, — сурово приказал Кадфаль.

— Это че еще за такое⁈ — вскинулся опять с недоверием и опаской человек-медведь. — Про баб не было уговору! Тебе может и женок оприходовать⁈

Кадфаль выпрямился, расправил плечи, оперся на дубину с великолепной небрежностью эпического героя со словами:

— Часовню подметать и мыть станем. Как можно Пантократору, Отцу нашему возносить молитвы средь пыли да грязи нечистотной⁈ Закоснели вы тут во грехе и свинстве. Будем исправлять!

— Геракл , — тихонько проговорила Хель очередное незнакомое слово. — Только без шкуры.

Сраженный наповал мощным обвинением, бородатый как-то стушевался, опустил широкие плечи, сказал упрямо, хоть и без прежней уверенности:

— В сарае можете разместиться. Покажу. Харч принесут. Баньку бабы протопят, погодить придется. И, эта, девку кладите. Мы ее заберем.

— А я? — жалостливо пискнул Шапюйи.

— А ты окажешь нам честь и составишь компанию, — вежливо сообщила Хель, опережая долгую думу человека-медведя. — Я хочу побольше узнать насчет славного вольного града Дре-Фейхан…


И так получилось, что Несмешная Армия, пролив некоторое количество крови, обрела ночлег и приют на какое-то время, хоть и не самый удобный, но вполне приемлемый. У этого малозначительного в общем то события оказалось много неожиданных последствий, однако встретиться с ним компании только предстояло…

* * *

Гаваль поет немецкую балладу «Крестьянин и рыцарь» в переводе Льва Гинзбурга. Я чуть-чуть адаптировал перевод под реальность Ойкумены, убрав упоминание крестового похода и проч.

## Глава 10

Глава 10


«Не люблю альтернативную историю. Не сказать, чтобы я питал какие-то принципиальные возражения против жанра, скорее это профессиональное неприятие. История — точная наука, имеющая дело с конкретными материальными свидетельствами, которые отражают в своем существовании однозначно свершившиеся события. Свидетельство, то есть некий факт, либо есть, либо нет. Поэтому я счастливо избегаю бесплодных мыслей и догадок о неслучившемся в истории 'континента призраков».

Однако… Признаюсь честно, поскольку я не чужд людских слабостей, временами тоже поддаюсь соблазнительной игре ума «что было бы, если?..» Только мои размышления, так сказать, узкоспециализированы, касаются одной лишь концепции, привлекающей не столько научной выразительностью, сколько эстетическими аспектами.

Я смотрю через минувшие века на истоки Войны Гнева и задаюсь безответным вопросом, а точнее сказать — красивой мечтой, более подходящей для продукта масс-медиа: если бы Хелинда су Готдуа вошла в ряды сподвижников Оттовио Доблестного?

Ее способность делать глобальные обобщения, видеть и читать сложные связи событий, придумывать всеохватные концепции, подниматься над «удельным» вИдением сути вещей, в конце концов, нескрываемое презрение к сословной организации общества — эти качества принадлежат человеку скорее нового времени. Таким был сам «подслух императора», во многом избавленный в силу воспитания и жизненных перипетий от уз, накладываемых происхождением и классовыми интересами даже на лучших сподвижников императора Оттовио. Без сомнения, Хелинда поняла бы суть «Плана Курцио», а также его перспективы для установившегося порядка в контексте надвигающейся синкретической катастрофы. Поняла — и, безусловно, стала бы воплощать в жизнь со всей энергией бескомпромиссного сокрушения любой оппозиции. Окажись Красная Королева тем или иным образом включена в состав Четверки с ее административным аппаратом, объединись два блестящих ума — будущая Великая Герцогиня и Король Шпионов — кто знает, по какой колее двинулось бы дальше колесо истории?

Этого не случилось, но… что было бы ?

А случиться могло, особенно принимая во внимание новые данные, проливающие свет на малоизученный период истории дома Вартенслебенов после их сговора с правящей семьей Сальтолучарда и до убийства императора Хайберта Несчастливого. В первую очередь это счетные книги вице-герцогини времен ее пребывания в столице как эмиссара и одного из кураторов финансовой стороны заговора. Записи повседневных расходов, в том числе жалований и даров, позволяют еще не сделать однозначный вывод, но уже выдвинуть обоснованную теорию о том, что Флесса Вартенслебен и Хелинда Готдуа были знакомы лично задолго до осады Малэрсида и морской Битвы Красных Волн'


Из рабочих материалов конференции «Исследователи — писателям, мост из прошлого в будущее», доклад № 13 декана Маше Мак-Ферросона «К вопросу о пределах допущений в историко-фантастических альтернативах»

* * *

Ужасная Четверка собралась в почти пустом зале, где обычно устраивались балы. Оттовио все еще не мог выбрать себе постоянное место для той или иной работы, так что перебирал дворцы и комнаты в поисках совершенства. Главным элементом зала, можно сказать, осью всех событий был здоровенный стол — культурный реликт, переживший века невзгод. Восьмиугольное сооружение покоилось на трех опорах-гермах, а столешницу покрывали искусно отполированные досочки розового мрамора. В центре стола располагался выложенный платиной и золотой проволокой контррельеф с изображением герба Третьей Династии, последней в череде правителей Старой Империи. Сидение за этим чудом резного и ювелирного искусства заранее придавало соответствующий настрой и вдохновляло на глубокие мысли.

Хотя, справедливости ради, в этот день Четверку следовало назвать Пятеркой, ведь на сей раз Оттовио счел полезным пригласить маркизу Вартенслебен, как человека, играющего важную роль в денежном обеспечении всевозможных предприятий Короны.

Ближайшие сподвижники императора давно уж не собирались в полном составе — осень выдалась тяжелой, обильной вызовами и неприятностями, кои требовали наискорейшего решения. Судя по лицам, которые иное, плебейское перо живописало бы как «мрачно-кислые», с решением не ладилось, притом у всех.

Вартенслебен что-то задумчиво отмечал свинцовым карандашом в книжечке, то и дело вытирая пот со лба изящно вышитым платком. Герцог выглядел болезненным и несчастным. Князь, развалившись на стуле, пил крепленое вино с опытностью мудрого пропойцы, скользя по узкой грани между хмельной элегией и косным опьянением. Курцио Монвузен более обычного казался не человеком, а деревянной куклой, что и пальцем не шевельнет без крайней надобности. Против обыкновения глава имперских шпионов основательно припудрил вытянутое лицо, скорее всего, чтобы скрыть несвежесть от многонощных бдений. В основном Курцио глядел на шпалеру, изображавшую Фортуну. Женщина с повязкой на глазах, вышитая в пять цветов, вращала колесо, произвольным образом помещая людей в райские сады или отправляя в ледяной ад.

Один лишь Безземельный казался хоть и невеселым, но, по крайней мере, бодрым. Внешний облик графа соответствовал последней моде и явно был сформирован под влиянием девицы Фийамон — отказ от материи в пользу хорошо выделанной кожи преимущественно красного и бордового цвета, высокие сапоги под колено с длинным носком, а главное — фантастическое обилие застежек-крючков. Они шли буквально от пальцев ног до неснимаемого капюшона, декорированного в виде складчатого воротника с многочисленными пуговицами, так что «упаковаться» в это самостоятельно, без помощи слуг, не было никакой возможности. Боевой, не «костюмный» меч на старой перевязи без украшений, казался чужеродным и нелепым на сем чуде замшевого искусства. Подобный стиль требовал, чтобы правая кисть была свободна от перчатки (кою следовало изящно заткнуть за пояс) и сверкала драгоценными перстнями. Будучи воином и правшой, Безземельный освободил и украсил другую, левую руку, чем вызвал в сообществе столичных модников форменный ураган споров — допустима ли подобная вольность, следует ее считать экстравагантным чудачеством или позорным афронтом?

Глядя в окно, герцог словно бы нехотя и в пустоту осведомился, обращаясь ко всем сразу и никому отдельно:

— Хотел бы я знать, откуда средь молодежи столичного града пошла традиция раскрашивать лица?

— Что? — не понял князь Гайот. Горец уже «накидался» до состояния, когда начинают пропускать мелкие элементы этикета и, судя по решительно отодвинутому бокалу, отчетливо это понял, сочтя за лучшее остановиться. Одной рукой князь перебирал массивные звенья серебряной цепи, перекинутой через плечо.

— Молодежь красится, будто в театре, — безжизненно-механическим голосом пояснил Курцио, старательно глядя мимо Биэль. Монвузен и маркиза делали вид, что даже не знакомы.

— В низкопробном театре! — добавил герцог, кривясь пуще обычного. — Нанимают актеришек, чтобы по их подобию размалевывать физиономии недостойным образом. Уподобляются шлюхам из притонов!

— Быть может, нам разъяснит сей вопрос любезный Курцио? — предположил Шотан. Судя по выражению бледного лица, которому не требовалась пудра, граф как раз не имел ничего против шлюх, даже из притонов.

— Увлечение это происходит из новых традиций, установленных Его Императорским Величеством, — четко и кратко вымолвил означенный Курцио. — Император супротив давних обычаев стремится держать при себе лишь необходимых людей…

Герцог улыбнулся краешками губ, вспоминая давешний разговор с Оттовио и жалобы юного императора на суету вокруг царственной особы. Интересно, что сказал бы мальчишка, живи он как отец покойного Готдуа, у которого за право вынести ночной горшок поутру боролись, по меньшей мере, три барона или два графа.

— … Те, кто раньше питал надежды как-то пробиться в ближний круг, этих чаяний теперь лишен, — продолжал меж тем Курцио. — А потребность и желание весьма велики, особенно у дам. Ведь император не женат и не помолвлен. Поэтому жаждущие стараются подчеркнуть себя на расстоянии. Как актеры. Женщины рисуют на лицах очарование и прелесть, мужчины — выразительную мужественность.

Князь и граф, которым «выразительную мужественность» подчеркивать надобности не было, одновременно хмыкнули. Шотан — изящно, прикрывая рот пальцами в блеске золота и каменьев, Гайот по-мужицки, хрюкнув от избытка чувств.

— И пошла же откуда-то этакая дрянь, — буркнул Вартенслебен.

— Если верить досужим слухам, такие обычаи происходят с юго-запада, — так же ровно и невыразительно сообщил шпион. — Там неожиданно укоренилась невиданная прежде традиция общественных представлений для простонародья. Новые истории, новые манеры.

Герцог поджал губы, словно желая плюнуть на указанные манеры и обычаи, но сдержался.

— Воистину, дорогой друг, нет вопроса, на который у вас не имелось бы ответа, — негромко и мелодично произнесла маркиза. То была первая законченная фраза, сказанная Биэль после церемонного приветствия в начале встречи.

Монвузен (под обжигающим злобой взглядом герцога, на которого в свою очередь с иронией взирал Шотан) хотел изящно поклониться, сказать что-нибудь соответствующее моменту и комплименту, однако не успел. В коридоре застучали подкованные сапоги дворцовой охраны и гетайров-телохранителей. Герольд, захваченный врасплох, замешкался и не сумел, как положено, сообщить под звон малой трубы о явлении правителя. Император отослал нерадивого легким взмахом и быстро подошел к столу. Пока сидевшая пятерка вставала, чтобы надлежащим образом поклониться, Оттовио так же молча отправил восвояси дворцового гофмейстера, охрану и слуг.

— Господа, приветствую вас, — сказал император и провел рукой, приглашая всех сесть. Сам он, как обычно, остался на ногах, меряя шагами немалый зал от стены к окнам и обратно. Сегодня Оттовио надел сплошь белое, самую малость разбавленное золотом колец и «цепи достоинства».

Компания доверенных сподвижников приветствовала, в свою очередь, господина.

— Если вы не против, я хотел бы назвать вопросы, требующие мудрого совета моих друзей. Некоторые вам известны. Другие пришли мне на ум недавно и определены неустанными думами о благе Империи, — сказал император таким тоном, что сразу было ясно — это не предложение и тем более не просьба.

Ого, подумал герцог, щенок начал показывать зубы. Он уже не спрашивает совет, глядя снизу вверх, а ставит «друзей» в известность, что все будет именно так, не иначе.

— Как пожелает Ваше Величество, — единогласно ответствовали верные друзья и подруга.

— Хорошо…

Император сделал в задумчивости несколько шагов, пятерка сдвинулась на стульях таким образом, чтобы ни в коем случае не повернуться к повелителю боком, тем более спиной.

— Вопрос первый, — вымолвил Оттовио. — А сколько у меня вообще свиты? Какое количество человек в данный момент служит при Дворе?

Взгляды присутствующих одновременно сошлись на герцоге. Курцио, наверняка знавший искомое число с точностью до последней сторожевой свиньи, едва заметно улыбнулся. Однако, дала ответ неожиданно маркиза, притом по памяти:

— Согласно положениям ордонанса о свите Его Императорского Величества, а также спискам обязанностей и жалований, постоянное содержание из казны получают ровно пятьсот человек ординарных придворных и тысяча двести шесть слуг. Еще три с небольшим тысячи во исполнение дарованных им привилегий содержат избранные представители бономов. Из указанного числа дворян сто тридцать шесть человек, остальные выходцы прочих сословий.

— Люди чести пользуются привилегией содержать моих слуг? — поднял брови Оттовио.

— Да. За возможность подавать прошения в особом порядке, за приглашения на праздники, а также иные не слишком обременительные для Двора, но значимые вольности.

— Понятно. И сколько это мне стоит?

— Годовое жалование всей свиты, а также сопутствующие расходы по их содержанию, включая разнообразные подарки, определено в сорок тысяч безантов, — сразу жеоткликнулась маркиза.

— То есть… — Оттовио посмотрел в кремово-розовый потолок, считая в уме. — Это же почти четверть всех расходов Короны? Даже больше.

— Да, без учета новых трат на оплату войска.

— Понятно… — император задумался, положив руки на шитый золотом пояс белой кожи. — Любезный граф, а какую вооруженную силу можно было бы нанять, имея подобную сумму наличной монетой?

Шотан ответил также, без раздумий, мгновенно пересчитав в уме:

— С поправкой на рост стоимости золота я бы сказал, что, имей Двор эти средства, будущей весной и летом вполне можно было бы нанять пять тысяч конных латников на полный год службы. Может быть шесть.

Император молча глянул на Гайота, тот пробасил:

— Пятнадцать тысяч копий Столпов.

— Один жандарм стоит всего лишь трех пехотинцев? — удивился Оттовио.

— Нет, — сумрачно отозвался князь — Просто больше не нанять… к сожалению. У нас там…

Он замялся.

— Хорошо, позже обсудим, — решил император, затем вновь обратился к маркизе. — Это число можно сократить?

— Как прикажете, Ваше Величество. Я посмотрю и посчитаю возможное сокращение в разных вариантах. Полагаю, можно урезать расходы, по крайней мере, на треть. Но здесь потребуется дотошная проверка.

— Всего на треть? — вновь удивился повелитель. — Но мне столько людей не нужно!

Зеленый мальчишка, хмыкнул про себя герцог. Все-таки это пока молодой щенок с мягкими зубами… Уже хочет кусаться, однако не очень соображает, в чью глотку можно вцепиться.

— Сто тридцать шесть бономов, — напомнила Биэль. — Все из хороших семей.

— Ясно, — император сморщился, будто раскусил наикислейшее яблоко. — В таком случае, окажите мне любезность, обдумайте, кого можно рассчитать, а кому сократить содержание. Не вижу смысла тратить деньги в преддверии великих и значимых событий.

— Мне понадобится приказ Вашего Величества, — сказала маркиза. — И три недели, чтобы провести дотошный аудит.

— А счетоводы?

— Благодарю, Ваше Величество, — Биэль обозначила вежливый поклон. — В моей свите найдутся соответствующие мастера.

— Хорошо. Составьте эдикт, который наделяет вас наибольшими полномочиями, я его прочитаю и подпишу. Сочтите все до последней четверти монетки.

Шотан, как один двух наиболее вероятных выгодоприобретателей грядущей экономии лучился довольством и не скрывал этого. Князь наоборот, помрачнел. Судя по всему, его старания обеспечить Двор пехотой были далеки от безоговорочного успеха.

— Будет исполнено, — приняла указание Биэль.

Сделав три шага в одну сторону, затем в другую, Оттовио продолжил необычный совет вопросом уже к Гайоту:

— Любезный друг, соблаговолите сообщить, как прошли переговоры с вашими старейшинами, а также советами тухумов?

Морщинистая кожа на лысине горца покраснела, он кашлянул, однако на вопрос ответил с военной четкостью и прямотой:

— Постольку-поскольку. Я не добился успеха и не потерпел поражения. Договоры с уже нанятыми полками будут перезаключены, однако, с повышением жалования. Новые воины будут, однако не ранее следующей осени.

— То есть в сражениях весны и лета, ежели таковые случатся, на ваши подкрепления рассчитывать не стоит, — уточнил император.

— Увы, нет, — опустил взгляд князь.

— Почему? — строго вопросил Оттовио. Шотан криво ухмыльнулся, демонстрируя аккуратно, на самой границе допустимого, пренебрежение к «гряземесам» и удивление — дескать, не много ли чести договариваться с какими-то пешцами? Герцог Вартенслебен лишь нахмурился, ему, в отличие от кавалерийского командира, была куда более очевидна польза хорошей пехоты в затяжных кампаниях. Соответственно Удолар отчетливее сознавал неизбежные проблемы для Двора.

— Остров, — столь же лаконично и деловито сообщил Гайот. — Посланники соленого нужника предлагают жалование на треть больше, чем в состоянии позволить себе Корона. Сразу на два года. И монета у них получше.

— Хорошей монетой уже расплачиваются или пока лишь обещают? — быстро уточнил Курцио.

— Обещают, — озадаченно сказал Гайот. — Сейчас ведутся переговоры о номинале с взвешиванием и опечатыванием эталонов.

— Значит, готовятся открыть запечатанные сундуки «черного дня» с денежным резервом, — негромко прокомментировал Курцио.

— Это хорошо? — вклинился в разговор Шотан.

— Это интересно. Неприкосновенное золото — своего рода жертва богам, добровольный отказ от существенной доли богатства ради благосклонности Двух. И в то же время крайняя мера на тот случай, коль основы будут потрясены, и существование Острова окажется под угрозой. Этот резерв опечатали свинцом более двухсот лет назад и с той поры не трогали. Если Тайный Совет готовится оплачивать военные расходы из такого источника, значит казна опустела. С другой же стороны, Сальтолучард может бросить на свою чашу весов запас хорошего золота…

«… а мы — нет» не прозвучало, однако все в зале хорошо расслышали непроизнесенное.

— Любопытная новость. Благодарю, я приму ее к сведению, — подытожил шпион.

— Всегда к вашим услугам, — отозвался Гайот и вернулся к пояснениям. — Часть тухумов колеблется.

— А как же нерушимое слово горских наемников? — ядовито спросил Шотан. — Неужто старые договоры больше ничего не стоят?

Красноречивый взгляд князя исчерпывающе показал все, что горец подумал о наглом аристократе, вслух же Гайот промолвил:

— Прежние договоры заключались с покойным императором, а затем с регентами… тоже покойными. Если подойти к толкованию грамот… изобретательно, то с императором Оттовио у Столпов нет никакой писаной договоренности. Лишь «право традиции», но не обязанность службы. Кроме того, есть немало тех, кто жаждет продавать копья мимо союзной казны, по договору с нанимателем один-на-один.

— Не ваша ли это забота, избавить Двор и нашего Императора от хлопот, причиняемых строптивцами? — Шотан, разумеется, снова не упустил возможность провернуть нож в ране.

— Моя, — набычился Гайот, — и я выполняю ее хорошо.

— Неужели?

— Да, — еще мрачнее отозвался горец. — Поэтому Столпы нынче воюют сами с собой, а не на стороне наших врагов.

— То есть пехота истребляет самое себя, — злорадно уточнил граф.

— Да. В то время как могла бы дружно маршировать под знаменами Алеинсэ.

— Достаточно! — Оттовио поднял руку в белой перчатке с золотыми ободками перстней поверх тонко выделанной замши. — Хуже всего, когда начинается раздор меж добрыми друзьями. Этого я не потерплю.

Герцог сделал пометку в блокноте, будто записывая обещание повелителя, чтобы не забылось.

— Мой Император… — князь говорил медленно и через силу, преодолевая откровенное нежелание, однако подчиняясь нужде.

— Да?

— Избранные люди… те, кто принимают окончательные решения, оставаясь в тени, из старых родов, безвестные для обычного взгляда, но влиятельные… донесли до моего внимания, что есть одно обстоятельство… которое могло бы сильно подкрепить желание Императора.

— Желание? — не понял Оттовио. — Подкрепить?

— Пожелание Вашего Величества иметь в своем распоряжении хорошо вооруженные и обученные полки в полной готовности и во всякое время. По прежней цене и условиям, на которых заключались договоры минувших лет. Это возможно. Но…

Князь умолк, вытирая платком затылок. Тощий хохолок седых волос промок, слипся и казался мышиным хвостиком, приклеенным ради забавы.

Оттовио стиснул зубы, рассерженно дернул кистью и поджал губы.

— Брак? — спросил он.

— Да, — Гайот буквально выдохнул слово, радуясь тому, что произнес его кто-то иной. — Если бы Император счел возможным оказать честь Столпам и породниться… выбрав из перечня наилучших, чистокровных девиц… Это решило бы многие проблемы. Родственные связи имеют значение в наших краях. Зачастую намного больше чем на… плоских землях.

— И, разумеется, эта девица, наилучшая, чистокровная, в родстве с вами? — отрывисто и без всякой куртуазности уточнил Оттовио.

Князь выпрямился, резко и оскорбленно, поджал губы, ответил, впрочем, с вежливой холодностью, не позволив раздражению выплеснуться на сюзерена:

— Так было бы лучше всего, разумеется. Мне казалось, моя служба вполне угодна моему Императору и радует его сердце. Но это необязательно. Сгодится любая иная девушка, коль будет соответствовать определенным требованиям. И происходить из достойного рода, который имеет значимое положение. Все мы, в конце концов, ведем имя свое от Инала Светлого и Матери Луны.

Князь отчетливо выделил голосом слово «значимое», намекая со всей откровенностью на то, что «значимость» подразумевается отнюдь не для равнинного дворянства. Курцио слабо улыбнулся — он единственный в совете понимал смысл поговорки Гайота насчет Луны. Суть ее заключалась в том, что на заморочки с древностью рода, столь значимые для «плоских земель», горцы клали всяческие оскорбительные предметы и не считали себя хоть в чем-то ниже прочей аристократии.

Шотан открыл и закрыл рот, граф явно собирался в очередной раз съязвить, но глядя на хмурый профиль императора, неожиданно передумал.

— Я подумаю над этим, — негромко вымолвил Оттовио. — В свое время.

Он развернулся к сподвижникам, будто хотел резкостью движения закончить обсуждение предыдущей темы, не дав никому повод вставить еще хоть слово.

— «Турнир Веры». Что вы думаете о нем, как способе пополнить скарбницу? — быстро и напористо вопросил император. — Церковь указывает, что традиция была прервана в силу… известных событий. Это создает кривотолки, искажает образ преуспевающей монархии. Ибо в традициях и преемственности коренится устойчивость.

— Не вижу в этом смысла, — осторожно заметил Курцио. — Очень, очень дорогое мероприятие. Чтобы его должным образом провести, надо будет тратить деньги в течение года. Это ведь осеннее событие, не так ли? Позволю напомнить уважаемому собранию, что мы до сих пор не можем свести доходы с расходами. И это без учета постройки новых кораблей, которые следует заложить как можно скорее. А еще предстоит ремонтировать стены и прибрежную крепость, чтобы Сальтолучард не высадил десант прямо на причалы Мильвесса.

Биэль с преувеличенной аккуратностью сложила руки на столе, ладонь поверх ладони, выпрямилась еще больше, накинув маску вежливой холодности. Курцио с непростительным опозданием сообразил, что сказанное можно было истолковать как выпад в сторону маркизы. Ведь это Биэль вела сложнейшие переговоры о новом большом займе, который покрывал бОльшую часть будущих расходов на войну. И хотя основные условия давно были оговорены и приняты, деньги пока запаздывали. Неловко вышло, несуразно…

— Это потому, любезный друг, что вы непривычны к такого рода времяпровождениям, — тут же высказался герцог Вартенслебен.

— Увы, — сардонически поджал губы шпион. — Подобный опыт мне чужд.

— Моя же младшая дочь имеет некоторые навыки и познания в работе ярмарок, — напомнил герцог. — С весьма успешным итогом.

— Разве Турнир — это ярмарка? — приподнял брови Курцио. Судя по выражению лица Оттовио, император тоже удивился, хоть и молча.

Шотан откинулся на спинку резного кресла со скучающим видом, как бы демонстрируя, что вопросы заработка его в данный момент не интересуют. Граф ждал, когда (если) зайдет речь о трате денег — на войну и войско.

— Это повод для организации большой ярмарки, — улыбнулся герцог, стараясь в идеальной пропорции смешать превосходство и вежливость тона. — Негоцианты, торговые гильдии изголодались по хорошим новостям, кроме того минувшие… события не способствовали обороту денег и товаров. Остров начал блокировать морские пути. Большая, хорошая осенняя ярмарка под покровительством Его Величества — это как раз то, что благотворно скажется на денежных делах Короны.

Удолар не стал повторять, что солидная часть ярмарочной пошлины традиционно является личным доходом императора, все и так помнили этот важный нюанс.

— А еще Флесса придумала одну интересную вещь, — герцог ковал железо, едва вынув раскаленную крицу из горна. — По опыту ярмарочных забот. Она не успела воплотить ее, однако готова подарить Вашему Величеству.

— Интересно… что же это за вещь?

— Лотерея.

— Лотерея… — эхом отозвался Оттовио и подумал вслух. — У нас… то есть на Острове, пока я жил там, иногда проводили что-то подобное…

— Островные лотереи — вопрос веры, — Удолар и Флесса неплохо подготовились, и герцог говорил как по писаному. — Это не способ заработка, а заигрывание с чернью, одаривание оной знаками божественного благоволения. Деньги — лишь символ, средство окупить расходы на изготовление амулетов. Моя дочь придумала, как сделать лотерею способом заработка с понятным и хорошо организованным учетом.

— Полагаю, ваша семья будет претендовать на сбор доходов от лотерей? — Оттовио посмотрел на герцога прямо и строго, будто говоря «я знаю, в чем твой интерес!». — Откуп?

— Мне кажется, это было бы справедливо, — Вартенслебен взгляд опустил, однако голос герцога звучал ровно и с хладнокровным достоинством. — Дело следует поручать наиболее опытному и сведущему. А моя дочь здесь и сейчас — лучший знаток создания ярмарок. И лотерей.

«Да, знаешь, но кому еще ты сможешь доверить это, мальчик?»

— Боюсь, прекрасной Флессе понадобится… помощь, — вежливо хмыкнул граф. — Ведь чтобы ее ярмарки прошли должным образом, ваш сын разорил и разграбил несколько соседских.

— Досужие слухи. Это была исключительно защита наших гильдий, чьи интересы злостно нарушались. Полагаю, будущей осенью мы сможем обойтись без такого рода… эксцессов, — герцог кивнул Шотану с видом благосклонной снисходительности, дескать, ценю вашу заботу, однако не имею нужды в оной. Курцио, глядя на этот обмен ударами невидимых клинков, подумал: видно, правдивы слухи о том, что граф аккуратно, намеками, сватался к Вартенслебену, прося руку младшей дочери, но получил столь же завуалированный отказ. Обе стороны пришли к выводу, что оппонент — идиот, не понимающий своего счастья, и это не добавило миролюбия в отношения графа и герцога.

— Я обдумаю это, — вымолвил император.

— Моя дочь готова со всеми подробностями описать, как она видит сие предприятие, — указал Вартенслебен. — Когда и если Вашему Величеству будет угодно выслушать ее.

— Я обдумаю, — повторил Оттовио с легкой ноткой раздражения, и Удолар замолк, понимая, что напирать дальше не стоит.

Шотан молчал и улыбался с видом человека, далекого от суетных забот по добыванию хлеба насущного. При этом герцог знал, что на днях граф кулуарно представил Его Величеству собственный план спасения и пополнения казны. «Безземельный» подошел к вопросу традиционным для себя путем и на всякие полумеры вроде порчи монеты и продажи должностей размениваться не стал. Он подробнейшим образом расписал программу обширных проскрипций всех, кто сколь-нибудь запятнал себя связью с островными регентами. Помимо этого Шотан предложил новый единоразовый (для начала) сбор, назвав его красиво — «благотворительный взнос». Благотворительность представляла собой обычное, хотя и весьма изящно обоснованное, вымогательство со всех не-дворян. Дескать, бедный человек вынужден экономить, следовательно, у него есть сбережения, которые он, как верноподданный, будет счастлив разделить с императором. Состоятельный человек не экономит, ведет роскошный образ жизни, следовательно, опять же имеет деньги для любимого повелителя, который суть опора, защита и так далее.

Удолар, конечно же, подобный радикализм не поддерживал, отчетливо понимая неизбежные последствия, однако наедине с самим собой вынужден был признать, что если будущий год не принесет военных побед, укрепления Трона, оживления торговли, нормального сбора податей и прочих облегчений… кто знает. Все может случиться. Поэтому шпионы и наиболее верные, доверенные счетоводы Вартенслебенов потихоньку составляли тайный список не только сторонников регентского совета и Острова, но и всех, кто имел значимую собственность, однако по разным причинам не мог рассчитывать на серьезное заступничество приматоров. Таковых нашлось удивительно много, и даже если бы удалось обратить в живую монету лишь треть их совокупного имущества, а также отобрать и перепродать значимые привилегии, это решило бы наиболее острые проблемы Двора. А отщипнуть немного в пользу Вартенслебенов за труды их тяжкие — сам Бог велел.

— Теперь о насущном, — Оттовио мимикой и тоном подчеркнул, что ранее было не совещание как таковое, а скорее подготовка к оному, разминка умов и определение вопросов на будущее. Сейчас же подошло время главного, значимого . Пять голов единогласно и едва заметно качнулись, выражая понимание.

— Как вы уже все знаете, конге Северо-Востока вручил мне… список пожеланий. И они высказаны настойчивым образом. Весьма далеко от почтительной просьбы.

Ультиматум, подумал герцог. Называя вещи своими именами, туповатый, жадный королек Восходного севера посмотрел на дела Сибуайеннов и увидел не успешное решение сложной ситуации, где сила и ум вместе обеспечили приемлемый результат, но слабость Короны, вынужденной торговаться. А поскольку означенный королек не только жадный, но и хитрый, он решил не мелочиться — расписал императору форменный ультиматум. И это уже не частная смута, как в недавнем прошлом, когда хватило одного малого сражения, где Оттовио заработал прозвище Доблестного и боль в пояснице, очевидно на всю жизнь. Это прямой вызов, который игнорировать нельзя и разрешить переговорами не получится.

Удивительно не вовремя… Четверка думала, что у нее есть хотя бы год в запасе, однако события опять помчались вскачь, предопределяя действия и решения. Когда наследственные губернаторы начинают не просить, а требовать, ответ может быть только один. Вопрос, однако, в том, решится ли Оттовио, на чьем счету пока лишь одна победа, воевать по-настоящему, вразумляя не отдельного зарвавшегося вассала, но короля со всеми приспешниками.

— Необходимо решить, как мы поступим, — сказал император, пока герцог напряженно думал. — Наш добрый друг и соратник предоставил очень подробные, весьма любопытные соображения относительно того, каким ветром следует наполнить паруса Империи на многие годы вперед. Правильнее даже сказать — десятилетия. На страницах его сочинения также дан ответ, как следует поступить с королем Северо-востока и его притязаниями.

Император кивнул, подав знак Монвузену. И Курцио начал давно задуманную, многократно отрепетированную речь. Пожалуй, самую важную в своей жизни.

* * *

«Благотворительный взнос» Шотана позаимствован из предложения Джона Мортона, епископа Или, который предложил таким образом «поднять бабла» королю Генриху VII.

## Глава 11

Глава 11


— Водка есть? — спросила Гамилла, аккуратно и настойчиво строгая палку.

Елена села рядом на трухлявое бревно, молча протянула флягу, наполненную еще в Пайте. Внутри плескалось крепленое вино, слабее «мертвой воды», однако и повкуснее.

— Это входит в традицию, — отметила Гамилла, вытирая рукавом непрошеную слезу — напиток все же был крепковат.

— Ага, — согласилась Елена, плеснув чуточку и себе.

Формально женщины сидели в лесу, но практически окружающий вид больше подходил бы фильму ужасов на тему экологического постапокалипсиса. Деревья… они были, много деревьев, настоящая чащоба, расстилающаяся на километры (или перегоны по местной системе мер длины). Однако в большинстве стволы торчали ветхими столпами черно-серого цвета, мертвые, изъеденные короедом.

Лес, как и земля, на которой обосновалась деревня, принадлежал некоему барону. По условиям договора, заключенного три поколения назад (кстати, с помощью законоведов Дре-Фейхана), селяне полностью распоряжались землей, самолично решая, что и как на ней растить. Владельца же интересовало только своевременное внесение арендной платы (пятая часть урожая, что считалось крайне умеренно, по-божески) и оговоренные подношения, например двадцать отрезов домотканой материи на новый год и сто полновесных горшков навоза на шестой день весны. Деревня, помимо иных промыслов, считалась еще и козырным продавцом удобрений для всей округи, благодаря развитому свиноводству.

Отметим, что узнав об этом, Елена и бровью не повела, хотя, казалось бы, идея «перебродившего» дерьма как ценного имущества, которое считает лично барон, для современного горожанина должна быть очень смешной. Однако женщина уже твердо уяснила, что шкала ценностей в сельскохозяйственном обществе имеет определенное своеобразие. Когда у тебя нет ни агрономии, ни химии, три взошедших колоса на посеянный считаются хорошим урожаем, а «сам-пять» отличным, то навоз превращается в товар буквально стратегического значения. И когда от него зависят все огороды на много километров вокруг — хочешь, не хочешь, а посчитаешь лично и до последнего горшка, не поленившись сунуть аристократический нос под каждую крышку.

Но вернемся к основному.

Что селяне творят с землей, арендодателя не волновало, пока исполняются условия, но лес — дело иное. Рубить его категорически запрещалось. А вот сдирать кору — нет. Чем крестьяне активно пользовались, не забывая опять же делиться с арендодателем. У коры имелось невероятное число применений. Из нее плели веревки, делали поплавки, обувь, лекарства от всех болезней «от головы до задницы», ленты для плетения корзин и сумок, красящие и дубильные вещества, деготь, кровельный материал и еще пару десятков наименований. За считанные годы деревенские обгрызли, как сумасшедшие бобры, буквально каждое деревце в пределах суточной досягаемости от населенного пункта. На южной дороге, по которой шла Армия, это проявлялось не так заметно, там леса немного и принадлежал он по большей части другому хозяину, а вот севернее можно было снимать настоящий эко-хоррор в стиле «Дороги» с Вигго Мортенсеном.

В полумертвом лесе закончилась охота, что барона, мягко говоря, не порадовало, с другой же стороны прибавилось хвороста для отопления, что имело положительные моменты. К тому же появилось законное основание для корчевки с последующей распашкой. Живой лес корчевать нельзя, но мертвый — вполне, а новая пашня — опять же доход землевладельцу, по иным ставкам, уже до половины урожая.

В общем стороны заключили что-то вроде приложения к договору, оговорив, что сложившееся положение вещей следует использовать ко взаимной выгоде, но больше так делать нельзя. А готически-мрачный лес остался как памятник жадности вкупе с экологической безграмотностью, понемногу исчезая в силу разных причин.

Откуда Гамилла взяла несколько свежесрезанных палок — осталось непонятным, во всяком случае, она точно не срезала их здесь, в серой чащобе. Но факт — где-то нашла и что-то мастерила. Елена предложила еще вина, женщины аккуратно накатили «по рюмашке». Лекарка вспомнила, что уже давно хотела ввести в местный оборот небольшие стопки для употребления алкоголя, а также карманы и еще много полезных вещей, включая портфели. Что ж, если впрямь ждет их дорога в нормальный город, можно будет заняться вынашиваемыми планами бытовых преобразований. Наконец-то…

— А что это? — спросила Елена, указывая на обстругиваемую палку.

— Самострел, — кратко пояснила собеседница, выпуская из-под ножика длинную светлую полосу стружки.

— Хм… — не менее кратко и столь же красноречиво отозвалась лекарка, вспоминая как госпожа стрел раздолбала хороший и очень дорогой баллестр с механическим натяжением струны.

— Юный господин попросил, — пояснила Гамилла. — Он хочет…

Она едва не порезалась и сделала паузу, ловчее перехватывая нож, а Елена продолжила про себя фразу, ожидая услышать что-нибудь наподобие «… хочет быть полезным».

— Хочет иметь возможность защищать свою честь и достоинство, — закончила Гамилла, и лекарка сардонически улыбнулась. Ну да, разумеется… юный дворянин не помогает, он принимает . Ну и одаряет в меру сил и возможностей.

Елена хотела сказать что-то вроде «спасибо» или «понятно», однако решила промолчать, не умножая лишние слова. Куда интереснее было смотреть, что делает арбалетчица.

Гамилла взяла три довольно толстые ветки, скорее даже стволики, каждый немногим короче вытянутой руки ребенка или женщины. Один потолще и более прямоугольный в сечении, второй тоньше и круглый, третий совсем короткий, скорее длинная щепка. На толстом Гамилла вырезала Г-образный выступ, куда поместила тонкий ствол и тщательно примотала струной, сделанной из жил какого-то животного. Получилась большая деревянная буква «Т».

— Потом обвязку надо смазать разогретой смолой, — пояснила рукодельница, перехватив заинтересованный взгляд Елены. — Только осторожно, чтобы не пересушить. От тепла жилы стянутся, будет совсем прочно. А смола укроет от влаги.

Елена кивнула, захваченная процессом. В ловких руках Гамиллы буквально из мусора появлялось грубоватое, но вполне узнаваемое оружие. Арбалетчица согнула прямые плечи дуги, соединила их прочным шнурком из волос. Теперь оставалось как-то сделать спусковой механизм, и это интересовало Елену больше всего. Типичный арбалетный спуск был довольно сложным приспособлением, для которого требовались металл и олений рог, однако ничего подобного у госпожи стрел в руках не было.

Задача решилась просто и элегантно — Гамилла сделала непосредственно на ложе зарубку, за которую цеплялась тетива. Сброс осуществлялся при помощи обычной щепки, примотанной к основе теми же упругими жилами так, чтобы получился небольшой рычаг. Нажимаешь на один конец, второй поднимается, сдвигает натянутую струну до края зарубки, следует выстрел. Просто и эффективно.

— Вот так, — прокомментировала Гамилла, щелкнув оружием вхолостую, проверяя как все работает. — Теперь надо стрел понаделать.

Без практических испытаний проверить мощность эрзац-самострела не представлялось возможным, однако Елене казалось, что, по крайней мере, для охоты на мелкую живность он вполне сгодится.

— Хорошо получилось, — согласилась лекарка. — Только надо где-то взять наконечников для стрел. И Артиго может не хватить сил, чтобы натянуть его руками.

— Кузнец накует, — пожала плечами Гамилла. — Это же не кольчуги пробивать, здесь и простое железо сойдет. А взвод… — она задумалась и решила. — Да, тут надо исхитриться. Сделаем «нажимку», самую простую, ему сойдет.

Что такое «нажимка» Елена решила не спрашивать, рассудив здраво, что скоро увидит. Вместо лишних слов она молча протянула мастерице флягу, в которой «еще было». Арбалетчица не отказалась.

Удивительно, подумала Елена. В мире, где правит ручной труд, а вершина индустрии — молот с водяным приводом, каждый человек умеет делать тысячу вещей. Обувь из куска кожи, пращу из веревки, копье из обожженной палки, трут из высушенной коры и бересты… Любой мальчишка (да и девчонка) знает как смастерить каменный или костяной ножик. Или вот самострел из трех палок, мотка жил и шнурка.

Вдалеке перекрикивались селяне, а средь мертвых стволов мелькали яркие пятна — детишки шарили по земле в поисках упавшего хвороста. Как всегда — хрюкали поджарые свиньи на вольном выпасе, пожирая все, что пыталось вырасти средь ободранных стволов. Обычно в это время года уже падал снег и традиционно начинался «свинокол», но сейчас теплая осень затянулась, и селяне по-максимуму использовали божий дар. На пришлых никто не обращал внимания.


Елена в первое утро по уже сложившейся привычке достала писчие принадлежности, открыла медицинский сундучок — и дело пошло. Кадфаль исполнил обещание, мобилизовав старух с вдовами, отдраил до сияющего блеска часовню и произнес речь. Будучи мирянином, «настоящие» проповеди читать он не мог, однако рассуждать о божественном промысле — вполне. Елена той речи не слышала, но по слухам люди впечатлились. Поэтому за два минувших дня крестьяне перестали бояться незваных гостей и начали воспринимать их как деталь быта. Есть некие люди, ходят, что-то делают, вреда не приносят, пользу приносят, устав соблюдают, ну и пусть себе ходят дальше. Внутрь собственно деревни компанию (за исключением лекарки-писаря) все-таки не пускали, однако за тыном ходить можно было невозбранно. Ночлег, баня и кормление прилагались. Шапюйи такое отношение явно задевало, поскольку его — образованного городского человека, к тому же не чужого! — теперь оценивали как приложение к Несмешной армии. Но мужчина стоически терпел и даже не торопился сбежать в город, хотя возможности у него были. Видать и в самом деле рассчитывал на вероятный договор с Артиго насчет покровительства Фейхану.

Одно плохо — раненая девочка по-прежнему оставалась в беспамятстве. Вдовица — кстати, довольно молодая и симпатичная женщина, хоть уже основательно потрепанная тяжким трудом — смотрела на лекарку как на господа в атрибуте Параклета и слепо надеялась на чудо. Увы, чуда пока не случилось. Порез на голове вроде бы не воспалялся, однако температура скакала от нормальной до горячки.

Было по-настоящему любопытно и странно — хоть обстоятельства прямо указывали на то, что с «тележными» случилась некая беда, деревня отправлять людей на помощь не торопилась. Кадфаль в ответ на вопрос Елены объяснил, что и здесь все определяется жестокой практичностью рядового повседневного выживания. Деревенские — люди суровые и привычные к смерти, однако не воины. Выдержать осаду за прочным забором или накостылять малой группе лиходеев они еще могут, но посылать ценных работников на произвол судьбы… нет. Поэтому все с такой надеждой ждали пробуждения раненой девочки, чтобы она разъяснила ситуацию. Для Елены это было очередной дикостью, и женщина даже хотела предложить съездить, потихоньку глянуть, что да как, однако решила — местным виднее. Не просят — не лезь. К тому же после некоторых раздумий женщина решила, что все-таки есть здесь какое-то второе дно и опять же, не надо вешать на себя лишние заботы без спросу.


Елена глотнула еще чуть-чуть, задумчиво покатала по небу шарик терпкого алкоголя. И решила, что после всего бардака, через который прошли две женщины, назвать их подругами, конечно, было бы чересчур, но и право на определенные вольности заслужено. Например, задавать неудобные вопросы.

— Есть разговор, — вымолвила она. — Можно не отвечать, но мне хотелось бы знать…

«Коль уж вы привыкли коситься в мою сторону, когда надо принимать суровые решения» — подумала, однако не сказала вслух Елена.

— Знать, что случилось с твоим?.. — она красноречиво развела руки, узнаваемо изобразив дуги арбалета.

— Зачем? — бесхитростно спросила Гамилла, более тщательно обстругивая щепку-спуск для самострела.

— Мы странствуем небольшой компанией, — Елена тоже решила быть откровенной. — И когда что-то сильно меняется, это важно для всех.

Гамилла покосилась на лекарку с недоумением во взгляде, так, будто Елена должна была что-то знать по умолчанию, например как держать ложку или завязывать шнурки на одежде. Лекарка ответила прямым взглядом, дескать, да, ведать не ведаю. Гамилла выдохнула, покачала головой и немного помолчала, будто предоставив собеседнице возможность угадать. А может быть, просто собираясь с мыслями. Елена так же молча и терпеливо ждала.

Арбалетчица неожиданно вытянула руку с ножом, и Елена чуть вздрогнула. Рефлексы, отточенные годами… да, а ведь уже и впрямь годами? — упражнений и хождению бок-о-бок со смертью заставили тело напрячься от близости оружия в чужой руке. Если арбалетчица и заметила реакцию, то сделала вид, что ничего не произошло. Она качнула рукой, вновь указывая на то, к чему хотела привлечь внимание.

Средь мертвых деревьев мелькала фигура в узнаваемой цветовой гамме, которой не было ни у сельских, ни в свите Артиго. Шапюйи, очевидно, искал женщин и, найдя, спешил к ним, огибая столбы ободранных стволов.

— Там… это!.. — провозгласил, точнее, проорал в голос Кондамин еще издалека, и Елена поневоле усмехнулась. Хотя племянник городского правоведа был постарше Гаваля и куда опытнее в жизни, горожанин и менестрель казались очень похожи. Гаваль так же никогда не мог толком удержать новость или хотя бы рассказать ее степенно, вдумчиво. Знание буквально распирало Кондамина, вырываясь как воздух из надутого меха. Елена снова чуть напряглась. Шапюйи не выглядел человеком, который просто спешит поведать что-нибудь интересное. Наоборот, Кондамин казался встревоженным, почти так же, как в день, когда Бьярн махал клинком над головой узника.

Опять, с неудовольствием подумала Елена. Снова кто-то бежит, спотыкаясь, торопясь доставить некую весть. В прошлый раз это закончилось встречей со свитой короля и поездкой в Пайт. Затем резня, гибель Буазо, вероятно смерть Грималя. Дай бог, на сей раз что-то более пристойное и радостное. Хотя вряд ли…

— Это!.. — выдохнул горожанин, добежав и тяжело дыша, как человек, долго раздувавший угли.

— Говори, — указала Гамилла, нахмурившись, а Елена подумала, сжав кулаки «только бы не девчонка!».

— Пришла в себя! — Кондамину понадобилось три тяжелых вдоха-выдоха, чтобы, в конце концов, сказать главное. — Вдовицына дочка!

— Слава богу, — проговорила Елена и на всякий случай набожно глянула в небо, приложив ладонь к груди, там, где обычно под одеждой носили кольцо Пантократора. Не то, чтобы она как-то специально верила в местного бога, но… в мире столько случайностей. Кто знает, может и в самом деле некая высшая сила приглядывает со стороны. Только сила эта явно к человечеству не слишком расположена, что, впрочем, не повод ею пренебрегать. Злые боги все равно богами остаются.

Кстати, у нее то кольца снова нет! Золотой подарок Дессоль женщина положила в могилу Буазо. Надо бы найти другое.

— Ну, это как сказать, — вымолвил Шапюйи, окончательно восстановив дыхание, и тут же перешел к главному. — Надо уходить. И быстро.


За ворота гостей так и не пустили, подозрительность селян «набором мелких услуг» было не перешибить. Компания собралась у недостроенного сарая, Кадфаль под страшный вой деревенских баб проговорил последние новости, нарисовав безрадостную картину.

Хотя в округе было неспокойно, деревня отрядила пару телег для некой сомнительной комбинации. Судя по всему, речь шла о контрабанде соли, которую строжайше запрещалось покупать и продавать мимо господских карманов и мошны откупщиков. А соли для свиноводов требовалось очень много. Речь шла о натуральном обмене, и на сей раз покупателям не повезло. То ли продавцы хлорида натрия сдали клиентов, будучи в доле со злодеями, то ли сами попали под раздачу и выдали деловых партнеров под пыткой, так или иначе маленький конвой, несмотря на все предосторожности, попал в засаду. Живым никто не ушел кроме девочки, над которой сам Господь простер милосердную ладонь. Ребенок ухитрился избежать насилия и, будучи раненым, все же спасся на единственном муле.

До этого момента история была грустной, однако, увы, отвратительно прозаической. Можно сказать — типичное бытописание смутного времени, когда без того высокие шансы умереть в любой день и час, кратно умножаются. Соль (в качестве консерванта) традиционно была дорогим, крайне важным продуктом, без которого люди попросту не выживали. Все, связанное с нелегальной торговлей драгоценным товаром, обычно сопровождалось повышенным риском и кровью. Гораздо интереснее было то, что рассказала пришедшая в себя дочка вдовицы затем…


— Банда, — утвердительно вымолвила Гамилла.

— Не просто банда, — качнул головой Раньян.

Вся компания сидела на козлах под навесом, которые вполне сгодились как длинная скамья, где поместились все. Почти все — Бьярн по своему обыкновению расхаживал с клинком на плече, Раньян тоже ходил, по рекомендации Елены разрабатывая суставы движением и мелкими приседаниями. Артиго, как обычно, болтал ногами, в эти минуты ничем не напоминая молодого аристократа «высших градусов». Витора, прикусив от усердия язык, перебирала мелкие плашки с вырезанными буквами, которые по просьбе Елены сделал Марьядек. Служанка очень серьезно восприняла проповедь хозяйки насчет того, что невежда — всего лишь полчеловека, и каждую свободную минуту использовала для самообразования.

Вокруг царила некая суета. «Некая» — поскольку Елена слишком плохо разбиралась в сельской жизни, чтобы оценить подноготную. Женщина просто видела — характер повседневной беготни селян изменился. Детей стало меньше. Бабы чаще голосили, притом без видимой причины, будто выполняя некий ритуал. Через ворота — и главные, и вторые, поменьше, на другом конце деревни, потянулись телеги, а также мужички, груженые мешками, словно муравьи. В наблюдательном гнезде на крыше самого высокого дома вместо одного мальчишки теперь сидело сразу три девочки. А главное — лица… лица мужчин и женщин ощутимо переменились, их словно пометило мрачное ожидание дурного. Совсем как у беженцев, ранее встреченных на дороге.

— Не просто банда, — сказал бретер, а Бьярн уточнил. — «Живодеры».

Гамилла кивнула с видом человека, понявшего все по одному лишь слову. Марьядек сделал грустно-злую физиономию, Гаваль, судя по всему, не понял ничего.

— Кто это? — спросила Елена, которой уже доводилось слышать подобное название. Деталей женщина не помнила, однако звучало каждый раз в плохом контексте, очень плохом.

Из ворот гуськом выдвинулось пять или шесть мужчин узнаваемого вида — именно они в большинстве целились из луков и вообще принимали грозный вид над забором, когда компания принесла беспамятную девчонку. Вслед уходящим неслись проклятия самого скверного толка, летели грязь и камни, однако вооруженные шли быстро и целеустремленно, не оглядываясь. Здесь даже Елена поняла все с первого взгляда — нанятая состоятельной деревней охрана торопливо бежала. Бьярн и Кадфаль, не сговариваясь, плюнули вслед беглецам.

— «Живодеры» — это наемники, которым перестали платить, — объяснил затем Бьярн, прикрывая горло, словно там имелось отверстие для воздуха. Очевидно, порезанная глотка болела в холод, а день выдался промозгло-сырым.

— Некоторые попросту разбегаются и начинают искать добра с удачей кто, где придется. А бывает, что никто никуда не бежит…

Рыцарь-искупитель сделал красноречивую паузу.

— Банда, но уже не банда, — попробовала догадаться Елена. — Лучше вооруженная и по-военному обустроенная?

— Да, — кивнул Бьярн. — А еще скоты первостатейные, потому что обычным бандитам в мучительстве, на самом деле, нет резону. Только если выпытать где ценности, да баб там… Лишнее злодейство творить — быстрее всякие егеря прискачут. А вот бешеной солдатне все едино. Они пришлые, родни тут не имеют, оседать на земле не станут. Привыкли под смертью ходить, живут каждый день как последний. Ни в чем себе не отказывают. Во всяческом препаскудстве — особенно.

— А есть разница между бетьярами и этими… «живодерами»? — просила Елена.

— Не особо, — пожал широкими плечами Бьярн. — И там, и здесь вооруженная сволочь, что краев не ведает, убивает без колебаний. И не только… убивает. Можно в одном стаде и тех, и других встретить.

— Понятно. И как это все к нам относится?

— Они идут, — в разговор вступил Кадфаль, указывая на горизонт, где снова дымило. — С запада. По большому тракту. Наверное, из тех войск, что набрала бешеная козаМалэрсида и ее братец. Чтобы ощипать соседей под шумок. Зима близко, баталии заканчиваются, наемников отправляют восвояси. Швыряют на оплату. Ну… чума и расползается окрест.

При упоминании «бешеной козы» Елена едва заметно дернула головой, будто судорога пробила шейную мышцу. Бретер внимательно и быстро глянул на женщину, затем отвернулся, сделал вид, что ничего не заметил.

— Я так понимаю, идут не спеша. Прибирают все, до чего руки загребущие дотянутся, — продолжил Кадфаль, не придав значения короткой пантомиме. — А дорожка та… — искупитель звучно прочистил горло, сплюнул в сторону, Гамилла поморщилась, видя такую невоспитанность. — Проходит аккурат через «нашу» деревеньку.

— Тридцать золотых в год с деревни, — пробормотал себе под нос Марьядек, но услышали его все.

— Истинно так, — степенно кивнул искупитель с дубиной.

Он искоса глянул на Бьярна, словно предлагая бывшему рыцарю-разбойнику высказать квалифицированное мнение о ситуации. Бьярн проскрипел, все так же потирая горло нервическим жестом:

— Наверняка хватают всех по пути. Жгут, пытают. Так что про место это знают, что нужно. Мимо не пройдут.

— Много их? — деловито спросил Марьядек.

— Девчонка плохо считает, — ответил Кадфаль. — Показывала на пальцах. Если не напутала, то четверо конных. И четыре полные ладони обычных пешцев. Да, еще говорит, все конники в железных рубашках. Наверное, кольчуги.

— Ого! — не сдержался Марьядек. Лица всех, кто имел хоть какое-то отношение к войне, включая бретера, обрели одинаково кислое выражение. Елена тоже примерно понимала суть проблемы, однако решила уточнить.

— Это значит, рыцари?..

— Может быть, — отозвался Бьярн. — Но скорее сержанты, а может вообще отребье безродное. Главное, у них есть доспехи. Причем такие, что даже сельская дурашка заметила и запомнила.

Никто ударяться в обсуждение проблемы четырех кавалеристов не стал. Елена все же настырно уточнила:

— Это опасно?

Соратники опять-таки дружно посмотрели на нее с недоумением, будто лекарка призналась, что не знает, как правильно держать ложку. В конце концов Гамилла пояснила, мягко и доброжелательно, словно чуть-чуть душевнобольному:

— Четыре одоспешенных всадника и двадцать пехотинцев разнесут любую деревню, сколько бы там мужичья за вилы не взялось. Сладить с такой силой может разве что дружина местного господина. И то еще кто кого, большой вопрос.

Елена вздохнула, осмысляя новое знание. Женщина уже поняла, что закованные в сталь жандармы на свирепых дестрие представляют собой исчезающе малую часть военного сословия Ойкумены. Хорошо если таковых наберется несколько тысяч на весь континент. Однако Елене до сих пор в голову не приходило, что до появления огнестрельного уравнителя вооруженный человек на коне сам по себе являлся ужасной силой. Здесь было над чем поразмыслить…

— Сколько? — спросила меж тем Гамилла, явно имея в виду не численность.

— Кто знает? — вновь пожал плечами рыцарь. — Я бы на их месте особо не спешил.

— Правда?

— А куда торопиться? — неприятно, криво ухмыльнулся Бьярн, и Елену аж передернуло. Если так выглядел бандит на пути искупления грехов, то на кого же был похож в свое время бандит отъявленный, еще не раскаявшийся?..

— Я бы не спешил, — сказал искупитель. — Хороший грабеж — дело основательное, оно требует обстоятельности, а спешку не любит.

— До завтрашнего рассвета они, — Марьядек указал на баб с корзинами, мужиков с мешками. — Растащат все добро. Зерно в ямы. Животину в лес. И сами уйдут, переждут напасть.

Словно в иллюстрацию его слов мимо провели тощую корову с выпирающими сквозь шкуру позвонками. Животное подгоняли две девчонки с хворостиной, одна, не скрываясь, плакала и упрашивала «Тяпку» шагать быстрее.

— Не поможет, — качнул головой Бьярн.

Кадфаль вздохнул и через силу повторил жест рыцаря, только в другую сторону, зеркальным отражением Бьярна. Объяснил, кажется специально для Елены:

— Дома, амбары. Лесопилка. Прочие постройки. Имущество в домах. Все это пустят по ветру с дымом. Даже если удастся сохранить животину и зерно, зима близко. Где жить, держать скотину? Это смерть. Ну… или всем обществом идти на поклон к соседям. Или господину какому. Чтобы он позволил где-нибудь обосноваться, перебедовать до тепла. Только…

Кадфаль вновь тяжело вздохнул и умолк.

— Только что? — не отставала Елена.

— Отдать придется все, — прогудел крестьянин-искупитель. — Вообще все. И на цельную деревню места не хватит. Всяко. Так что пригреют семьи с крепкими мужиками, здоровыми бабами, девками, мальчишками. Теми, кто здоров, молод, способен хорошо, много работать. Или хотя бы знает ремесло. А прочие не нужны. Слишком старые, слишком юные, больные… Эти зиму не переживут.

Кадфаль красноречиво глянул на Елену, в его взоре отчетливо читалось «ну теперь то поняла?». Женщина и в самом деле поняла.

— Интересно девки пляшут, — сказал Марьядек. — У нас все попроще. Пашен то нет почти, сплошные овцы. Тогда что, будут откупаться?

— Не поможет, — вновь ухмыльнулся Бьярн. — «Живодеры» не местные и никому не служат. Им эта земля чужая, портить отношения ни с кем не забоятся. Эти частью не удовольствуются, они заберут все. А деревню все равно сожгут.

— Зачем? — как это уже случалось не раз, Елена сначала задала вопрос, а затем поняла его наивную глупость.

— Потому что весело, — исчерпывающе ответил рыцарь, поправив меч на плече. — Ты когда-нибудь видела, как в сумерках горят крестьянские дома?

— Нет.

Елена неожиданно почувствовала, как желчная горечь подступила к основанию языка, так что пришлось сглатывать рвотный позыв.

— Очень красиво, — вымолвил Бьярн, глядя куда-то вдаль затуманенным взором, будто уйдя вглубь воспоминаний. — А поле горит еще красивее. Перед жатвой, когда стебли и листья уже высохли. Особенно когда нет луны, и ветер дует, колышет стебли. Кажется, что пылает неспокойное море.

Кадфаль стиснул зубы до скрипа, руки его сами собой сжались на дубине.

— Красиво, — повторил Бьярн и кивнул, будто вернувшись из далекой страны грез и воспоминаний. — Если не думать о том, каково будет выживать на пепелище тем, кому повезло выжить. Или не повезло.

Кадфаль со свистом выдохнул и разжал пальцы на полированном дереве. Кажется, искупитель был в шаге от того, чтобы проломить (или попытаться хотя бы) череп раскаявшемуся бетьяру. Но сдержался.

— Ты однажды задумался? — неожиданно спросил Гаваль, который сидел так скромно и тихо, что про него все забыли (в очередной раз).

Зная нрав и склочный характер Бьярна тут можно было ждать чего угодно, начиная с оплеухи. Однако рыцарь с неожиданным спокойствием вымолвил:

— Нет. Мой путь был иным.

Он машинально провел кончиками пальцев по толстым шрамам на лице и умолк, всем видом показывая, что дальше ничего рассказывать о себе не намерен.

— Так сколько времени нужно? — вернулась к прерванной теме Гамилла. — Чтобы дойти сюда.

Вместо ответа Бьярн дернул резаной щекой и в свою очередь спросил у Кадфаля:

— Известно, как далеко накрыли соляных воров?

— Они ничего не воровали, — огрызнулся бывший крестьянин и уже спокойнее припомнил. — Место не называли. Девочка упоминала, что нападение случилось на восходе.

— Угу… — Бьярн задумался, шевеля пальцами свободной руки. — А мы ее встретили ближе к закату. Мул скачет не быстро, но долго. Животное не было ранено, поклажа легкая. За день полный переход вполне пройти мог, а при удаче и полтора.

Елена перевела в уме расстояния, получилось километров тридцать, но с огромной погрешностью, могло быть и двадцать, и все пятьдесят.

— Полсотни рыл, к тому же обшаривают округу насчет пограбить… с обозом наверняка, и немалым. Ту же соль, овес, жратву и другой профит как-то надо тащить.

Елена опять вздрогнула, теперь от слова «профит». Женщина привыкла, что так называют честную добычу, взятую с большой опасностью в страшных местах.

— Я бы сказал, пойдут не быстрее одной перемены лошадей за день.

Рыцарь использовал специфический оборот, подразумевающий расстояние между «лошадиными станциями» в тех местах, где имелась курьерская или почтовая служба. По прикидкам Елены это составляло что-то около десяти километров.

— То есть понадобится им от четырех дней. Скорее полная неделя или даже больше.

— А они не поспешат, чтобы крестьяне растащили по схронам поменьше? — уточнила Гамилла.

— Это неважно, — опять же со знанием дела отмахнулся Бьярн. — Что спрячут, обо всем расскажут. Эти спрашивать будут умеючи.

— Я слышала, крестьяне к такому привычные, — задумалась вслух арбалетчица, притом с абсолютной серьезностью. — А зерно отдавать нельзя, без него до весны не доживет никто. Перетерпят мучения?

Бьярн посмотрел на нее, и единственный глаз рыцаря светился печальным знанием. Искупитель вздохнул, продолжил практический ликбез:

— Мужики привычные к обычным лиходеям. Тем, кто злодействует с оглядкой. А то вдруг егеря подоспеют. Вдруг баронская дружина придет. Вдруг еще кому наниматься тут будет оказия. Так что рыло мужику начистить до крови, ну, может палец-другой отрезать, бабу на сеновале оприходовать толпой… это нормально. Зашибить кого-то даже, но без излишеств, по необходимости. А бывшие наемники, ставшие на путь разбоя… — он помолчал немного. — Уж поверь, они не люди. Похожи на людей, да, внешне. Но в сути своей — поганые твари, для которых нет ничего святого или запретного. Мужик может крепиться, но когда станут навоз в глотку через воронку лить… детишек пятками в огонь совать. Или головами… Все начинают говорить. Скотину приведут, зерно выкопают — и будут молить, чтобы еще согласились взять.

— Сегодня третий день. Значит, у нас есть время? — отметил главное практичный Марьядек. — До заката выйдем, всяко успеем подальше свалить. Дорога приличная, дождями не размытая. Идти будем всю ночь под фонарем и весь завтрашний день. Оторвемся, а там уже этот ваш… Дрефехан.

— Да-да! — заволновался Шапюйи, про которого тоже забыли, а он сидел рядом, тихий, как мышь под веником, внимательно слушая умудренных опытом спутников поневоле. — Пойдемте скорее!

— Не пришпоривай, не седлал, «Шляпа», — укоризненно оборвал его Бьярн. — Дай обтолковать это все.

Елена оглянулась на деревню, где уже, видимо, забыли, что надо сторожить ворота и не пускать пришлых. Суета умножалась, кажется, в лес уводили не только скотину, но и малых детей. Очевидно, страшная мудрость бывшего злодея с мечом была ведома и селянам.

И что же делать?..

— Славный город Дре-Фейхан поможет? — прямо спросила Елена. — На любых условиях. Это же в его интересах.

— Нет, — сразу и без колебаний ответил Шапюйи. — Даже если согласятся, то спор на неделю, самое меньшее. Сколько сил можно отправить. Кто заплатит и как можно сэкономить. Сбор. Провиант и другой запас. Поход сам по себе. Но скорее все решат, что деревней больше, деревней меньше, это неприятно, но благополучие города прежде всего. Ослаблять наши силы в виду происков Молнара… нет. Точно нет.

— То есть недели две, скорее три, — подытожил практичный Кадфаль, судя по всему, полностью согласный с арифметикой горожанина. — Тут и думать не о чем.

Елена и не ждала иного ответа, однако считала своим долгом проверить. Что ж, проверила… Лекарка поймала взгляд Виторы. Служанка убрала буквицы в мешочек, лицо крестьянской девушки побелело, зрачки расширились, превратившись в темные кружки почти без просветов. Кадфаль перебирал пальцами по дубине, словно полируя и так выглаженное дерево заскорузлыми ладонями. Ладонями бывшего крестьянина. Бьярн помрачнел, перекладывая оружие с одного плеча на другое, искупителя определенно что-то мучило, какие-то потаенные мысли.

— Девять самураев, — внезапно сказала Елена. Чуть подумала и добавила, посмотрев на Витору. — Хотя скорее восемь.

— Дза-му-ра-ифф? — переспросила Гамилла, переиначив с учетом местного произношения.

— Ага, — согласилась лекарка, фехтовальщица и немного писарь.

— Кто это?

— Храбрые люди, которые однажды попали в такое же положение.

Елена решительно подошла к Артиго. Мальчик не проронил ни слова за время энергичного разговора, ограничившись ролью слушателя. Очень внимательного слушателя. Вообще после бегства из Пайта у малолетнего императора внутри словно переключили рычажок, переведя в режим восприятия информации. До того юный дворянин вел себя как отстраненный наблюдатель за толстым стеклом, теперь же, осознав, что будущее и саму жизнь придется выгрызать у бессчетных противников с боем и кровью, наблюдал и запоминал все, как живой компьютер.

— Господин, дозвольте поговорить с этими людьми, — Елена указала на ворота. Там валялась на коленях женщина средних лет, сорвав платок с головы, размазывая по лицу грязь. Ветерок трепал жиденькие, как у старухи, волосы — верный признак неоднократных родов. Селянка выла без слов, как умирающее животное, и выглядело это по-обыденному страшно. Наверное, то была жена одного из тех, кто сгинул в тайном походе за солью. Кадфаль опять стиснул дубину до скрипа в твердом, как железо, дереве.

— Зачем? — осведомился мальчик.

— Я хочу им помочь.

* * *

Подобное состояние лесов упоминается исследователями средневекового хозяйства, в частности Эммануэлем Ле Руа Ладюрье. Кора и в самом деле была товаром буквально стратегического значения.


Изготовление простого самострела, один из вариантов:

https://www.youtube.com/watch?v=Qxpgtdi5g4U


Роды без нормальной медицины и последующей реабилитации очень сильно «сажают» женский организм (впрочем, и с ними тоже). В числе прочего обильно выпадают волосы. Отсюда, по мнению многих исследователей, давняя традиция носить платки, заматывая всю голову — чтобы скрыть плачевное состояние шевелюры.

## Глава 12

Глава 12


Раньян поджал губы и чуть сощурился. Идея совершить что-то сверх немедленного бегства ему не понравилась, однако бретер смолчал. Шапюйи заволновался еще больше и хотел что-то сказать, но Бьярн положил ему на плечо изувеченную руку и с неожиданным спокойствием, без тени насмешки посоветовал:

— Молчи. Или уходи.

— Для чего это мне? — холодно спросил Артиго. — Я не вижу причин заботиться об этих людях. Мы вернули им раненого ребенка. Ты лечила его. Ты писала для них торговые письма. А они не проявили к нам должного почтения. Они даже не открыли ворота, не отдали должное правилам гостеприимства. Так зачем заботиться о тех, кто нам не нужен?

— Зачем… — повторила Хель с очень странным выражением, не спрашивая и не соглашаясь.

Женщина и мальчик не то, чтобы мерились взглядами… Скорее, это было похоже на безмолвную беседу по принципу «я знаю, что ты знаешь». Хель склонилась в полупоклоне, как и положено вежливому слуге значимого господина, однако в голосе рыжеволосой женщины отчетливо звякнула сталь. Было ясно, что лекарка приняла решение и отступать не намерена, поэтому разрешение сюзерена для нее лишь необходимая формальность, которую надо исполнить ради приличий. Вопрос в том, что думает по этому поводу сам сюзерен… Гаваль по личному опыту знал — в такой ситуации обычный господин сразу же запретил бы — просто чтобы слуга знал свое место и в будущем просил , а не ставил в известность о намерениях.

Только Хель — это Хель. Жуткая дева, которая, отлично понимая риск, без тени сомнений вызвала на поединок четырех убийц лишь потому, что решила — это правильно и так должно сделать. С нее станется защищать навозных червей…

— Потому что это ваши люди, — неожиданно сказала Хель, и железо странным образом покинуло голос императорского фамильяра. Осталась только убежденность и, кажется, искреннее желание убедить в своей правоте. Или, по крайней мере, исчерпывающе объяснить собственные мотивы.

— Они живут на земле Ойкумены. Вашей земле, где сейчас правят беззаконие и произвол. Наша цель — положить этому конец. Когда-то придется начинать. Почему бы не попробовать сейчас? Если мы поглядим, имеются ли какие-то возможности уберечь этих несчастных людей, худого не случится.

— Четверть сотни убийц, — напомнил Артиго. — У нас нет сил, чтобы драться с ними. Мы не победим. А если бы шансы и были… — мальчик обвел немигающим взором Несмешную армию. — В бою кто-то непременно сложит голову. У меня мало верных… друзей, чтобы рисковать их жизнями без достойной цели.

Гаваль счел это в высшей степени разумным, но смолчал, понимая, что здесь идет разговор лишь двоих. Кроме того юноше не нравились физиономии обоих искупителей. Кажется, эта парочка некстати припомнила, что их долг — причинять страдание обидчикам слабых. Ну и кто сказал, что жажда благих свершений — это хорошо⁈..

— У меня в мыслях не было предлагать схватку, — женщина склонила голову, рыжие волосы качнулись медной волной. — Я хотела бы сначала поговорить. Дать пару советов. Может, им вообще наша помощь не нужна? Тогда и беспокоиться не о чем. Кроме того… Господин, вы сами решили, что Господь направляет нас именно сюда. Те знамения… Может быть это и есть важное испытание, кое нам следует пройти? Великое начинается с малого. Чтобы забрать весь мир, начинать придется с таких вот деревенек.

Гаваль смотрел на лицо рыжей стервы, и юноше казалось, что у него проснулся дар чтения мыслей. Менестрель явственно читал в глазах лекарки невысказанное:

«Я все равно это сделаю, можешь соглашаться, можешь не соглашаться, и я посмотрю, кто попробует меня остановить»

— Хорошо, будь по-твоему, — сказал мальчик, и его согласие прозвенело в ушах Гаваля трагическим набатом. — Биться с разбойниками неразумно. Но бежать от испытания Господнего, пренебрегая знамениями, просто глупо. Идем, я хочу послушать твои советы.

Елена бросила мимоходом Виторе:

— Приготовь наши вещи. Если что, уходить станем быстро.

Шапюйи жалостно пискнул, желая выразить категорическое неприятие, однако Бьярн крепче сжал пальцы на его плече, и племянник лишь вздрогнул со страдальческим выражением лица. Гавалю неожиданно подумалось, что все-таки он — менестрель — будет малость похрабрее. Вот, что значит закалка путешествием в особенной компании.

— Что-то мне это не нравится… — проворчал Марьядек. — И где-то я это уже видел… В прошлый раз остался без кабака и бабы.

Браконьер и капитан еще не созданного отряда немного поколебался и все-таки шагнул следом за спутниками.


Гаваль с малолетства жил в городах, познавая «дярёвню» лишь проездом. Познавая сугубо вынужденно и по необходимости, потому что бедность и убожество сельской жизни сызмальства наводили на юношу тоску. А когда молодой человек (опять же вынужденно) стал зарабатывать пением и музыкой, оказалось, что ему просто нечем привлекать таких слушателей. Гаваль не умел энергично импровизировать на любую тему, его отвращали похабные частушки, скоморошьи «запевки», до которых был охоч простой люд. Поэтому юноша знал, что в деревнях есть старший (собственно староста) — и прочие. Оказалось, все устроено куда хитрее, и грубое, дикое сообщество земледельцев представляет собой весьма сложный организм.

Когда Хель от лица юного господина сообщила, что новоприбывшие желают говорить и, быть может, оказать помощь, их после некоторой паузы отвели к тому самому дому, что был и наблюдательным пунктом, и средоточием деревенской жизни. Дом старосты имел не один и не два, но целых три этажа, первый из камня, остальные деревянные, с толстыми стенами, без надстроек из прессованного мусора в каркасах. Внизу почти все пространство занимал большой зал с очагом, да не как обычно — посередине жилого помещения — а «по-господски», в виде камина и таких размеров, что внутри можно было запекать свинью целиком. На стене висел настоящий меч в ножнах, притом «господский» — длинный, узкий, с рукоятью на одну ладонь. Оружие кавалериста, не поделие рядового кузнеца, с какими обычно щеголяли разные пешцы. Если, конечно, в простых ножнах не скрывался обломок длиной в ладонь. Менестрель слышал и о подобном — когда у благородной семьи денег на роскошь не было, а пофорсить желалось. Но здесь-то благородных днем с лампой не сыскать…

За длинным столом, который составили из нескольких помельче, разместилась целая компания из десятка человек. Когда явились гости, местные проявили уважение, встав и обнажив головы, а также представившись по старшинству обязанностей. Поклоны, скажем честно, оставляли желать лучшего — ни глубины, ни почтения людей низкого сословия к высшим. Армию принимали собственно староста (тот самый «человек-медведь») и некий «скотский», чьи задачи остались Гавалю неясны, но имели какое-то отношение к свиньям. Еще присутствовали «десятский» (который отвечал за наличность, а также уплату денежных поборов), «отходник» (учитывал всех отправляющихся на зимние промыслы и выправлял им от имени «обчества» письма с разрешением на отлучку), костоправ — горбун с длинными и ненормально развитыми руками (этот поглядывал на Хель с большим почтением и любопытством), «окладчик» (ведал распределением повинностей всяческого толка). Чуть в стороне присел тот, кого назвали «межевым» — могучий старик, бритый налысо и похожий набыка-бугая, старался выглядеть незаметным и как бы посторонним, однако сразу было видно, этот человек, по меньшей мере, второй после старосты, а может и первый.

Пока стороны неторопливо, степенно представлялись и назывались, Гаваль шепотом спросил у Кадфаля, что делает «межевой». Искупитель так же шепотом пояснил: это главный по всем рубежам. Он знает и помнит, где стоят межевые камни, устанавливает границы «картье» и «парцелл», следит за тем, чтобы не случалось воровства пашен «лишними бороздами», договаривается о выпасе скота на «пустой» земле соседних деревень и наоборот. За ним решающее слово, как перераспределяются участки, что идет под «пар», а что под засев и еще добрая сотня иных вопросов. Гаваль не понял и трети сказанного, но утвердился в соображении, что именно «межевой» здесь решает или, по крайней мере, одобряет все значимые решения.

За стенами шумела деревня, старающаяся как можно быстрее вывезти то, что возможно. Внутри, под светильником из висящей на веревках доски с парой десятков свечей, сели две группы людей. Деревенские и пришлые смотрели друг на друга с подозрительным любопытством, кое-кто — с затаенной надеждой. Гаваль, например, от всей души надеялся, что у Хель ничего не выйдет, и ночь компания встретит уже на дороге. Идти «под фонарем» — удовольствие то еще, но как голод есть лучшая приправа, так, соответственно, близость угрозы наделяет уставшие ноги поразительной легкостью.

— Это… ну, чего… — прогудел медведь-староста сквозь всклокоченную бороду.

Хель коротко глянула на мальчика, безмолвно вопрошая, можно ли ей говорить от его имени. Артиго молча кивнул, и женщина завела беседу, опустив долгие прелюдии:

— У вас есть господин или покровитель? Тот, кого можно попросить вступиться оружной силой?

Селяне мрачно переглянулись, как люди, которые слишком давно и хорошо знали друг друга, чтобы тратить лишние слова. На грубых лицах, потемневших от солнца, въевшейся пыли, а также непростых дум, отразилось единое на всех мрачное выражение — дескать, все понятно, решили тут всякие половить рыбку в мутной воде. Хель поняла это и опередила неизбежную отповедь, заговорив быстро и четко, будто заколачивая каждый слог молотком:

— Мне нет дела до вас. Мне нет дела до вашего будущего. Мне нет дела до ваших детей. Я не знала вас неделю назад и забуду о вас неделей после. Но мой господин, — последовал кивок в сторону Артиго. — Дал обет совершить несколько добрых дел. В этом богобоязненном желании его сопровождают настоящие искупители. Их долг — наставить господина и указать наилучший способ исполнения обета.

Гаваль был заведомо преисполнен глубочайшего отвращения к самой идее совершения добрых дел в этой дикости, однако восхитился поневоле. Хель, ежели прибегнуть к городскому языку, «чесала» с такой легкостью, будто выучила речь наизусть. Хотя кто знает… с нее станется… Но задумано было хорошо — в благой зов души человека чести никто не поверит, это подозрительно и опасно. А обет, обещание самому Господу — наоборот, хорошо, звучит солидно и вызывает доверие.

Все задумались и замолчали. Постреливал угольками камин-очаг, тянуло дымком. Упитанная тетка выставила на скобленый до желтизны стол кувшин, несколько оловянных стаканов и широкую миску с нарезанной краюхой. К хлебу прилагались на отдельных тарелках маринованный зеленый лук, тушеная свекла и немного вяленой рыбы. Мясом гостей кормить не спешили, быть может, опасались из-за, скажем мягко, специфического привкуса от кормовой рыбы.

Гаваль осмелился хлебнуть и едва сдержал гримасу — внутри оказалось то ли разведенное пиво, то ли недобродивший мед. Конечно, достижение, ведь прежде гостям подавали отвар или просто колодезную воду (которую Хель зачем-то требовала обязательно кипятить), а теперь хоть что-то хмельное. Но, по правде сказать, лучше уж вода, чем кисленькое пойло. Кадфаль единственный отдал должное нехитрой снеди, наворачивая с обеих рук.

Деревенские головы зашушукались, но, как и ожидалось, взгляды и шепоток сошлись на межевом. Он степенно выслушал все, что нашептали, затем пожевал губами, пригладил бритый череп. Еще немного подумал и лишь после сказал, притом довольно правильно, без характерной для черни гнусавости, а также словесного мусора наподобие «тута, 'опосля», «нетути», «токмо» и так далее.

— У нас нет господина. Мы сами себе хозяева и господа. Платим подати, аренду и церковное. Мы никому не обязаны…

Он красноречиво умолк, не договорив очевидное «но и нам никто не обязан».

— А меч? — спросила Хель, с прищуром кинув острый взгляд на стену.

— Собственность общества, — ответил уже десятский, который, видимо, еще и управлял скарбницей деревни. — Куплено и принадлежит. Об том и запись есть.

— Понятно.

Хель задумалась, прочие терпеливо ждали. Гаваль удивился тому, с каким вниманием сельское общество ждет, что скажет… баба. Тем более, здесь новомодные веяния насчет равенства по закону явно признания не нашли — за столом сидели сплошь мужики. Паузу вдруг нарушил Бьярн. Рыцарь-искупитель, не чинясь, встал, подошел к стене, взял меч, сняв перевязь с медного гвоздя. Вытянул клинок из ножен до середины, осмотрел.

— Неплохо, — пробормотал увечный громила, щелкнул ногтем по металлу, слушая короткий, исчезающе слабый звон. — Весьма неплохо…

Он перевернул оружие другой стороной, скривился при виде травленой надписи, которая удостоверяла принадлежность меча деревенскому сообществу.

— Мы его не украли, — сумрачно и недовольно вымолвил казначей.

И не забрали у раненого рыцаря, добив его после, закончил про себя менестрель. Да, разумные и осторожные люди, не отнять…

— Одобряешь? — отрывисто спросила Хель.

— Вполне, — сказал Бьярн. — Оправу сменить, полотно зашлифовать, чтобы пакость эту начисто убрать. И будет хорошо.

Искупитель в отвращении скрыл травленую надпись в ножнах, вернул меч обратно, и беседа возобновилась.

— Арендодатель за вас не вступится? — спросила Хель.

— Нет, — лысый старик говорил кратко и по делу. Косо глянув на Артиго, он пояснил чуть подробнее, видимо желая таким образом продемонстрировать уважение сословию в целом. — Господин Бертраб желает выплат и подношений. А лишних неприятностей не желает.

Бертраб, начал вспоминать Гаваль. Не тот ли замотанный и задерганный суетами кавалер, встреченный ранее? Ему Хель еще подарила меч, точнее преподнесла куртуазную взятку. Странно, деревня вроде доход приносит, наверняка есть и другие арендаторы, но выглядел тот дворянин, скажем прямо, как бедняк.

— И ему все равно, что добрых и честных арендаторов сожгут на корню? Нет деревни — нет дохода.

— Да, — межевой ответил без колебаний. — Что по ветру пеплом разлетится, после отстроится.

— А в бою и убить могут, — задумчиво предположила Хель. — То, что год-другой дохода не будет, риск не оправдывает. Верно?

— Земля останется, — подтвердил казначей, его пальцы были испачканы чернилами, выдавая грамотность. — Будет земля, будет и мужик на ней.

— Рискну предположить, — подумала вслух рыжеволосая. — Барону это все даже выгодно… Так? Новые жители — новый договор.

— Так, — согласился межевой. Гаваль отметил, что в основном деревенские смотрят на Артиго, воспринимая женщину как голос благородного человека. А вот маленькие, не по-стариковски чистые и внимательные глаза лысого знатока границ уставились прямо на Хель с нескрываемым любопытством и, пожалуй, некоторым уважением. Кажется, этот человек сразу понял, кто здесь ведет переговоры по-настоящему, а кто символизирует.

— Если все сгорит дотла, деревня будет записана в церковной книге как исчезнувшая, — сказал межевой, и остальные закивали, молча соглашаясь. — Старые договоры… — старик пошевелил пальцами, стараясь подобрать ученое слово.

— Утратят силу, — подсказала Хель.

— Да. Тех, кто будет отстраиваться заново, можно и в крепостные сразу записать.

— Ну, это вопрос интересный, — качнула головой женщина. — Есть над чем подумать… ладно. Значит, что я скажу

Хель взглянула на Артиго, и мальчик вновь степенно кивнул, будто разрешая перейти к следующей части беседы. Раньян скрипнул зубами, перечеркнутое свежим шрамом лицо бретера замерзло, подобно гипсовой маске. Гавалю подумалось, что, кажется, у любовников намечается размолвка. Один фамильяр гнет в ту сторону, которая совсем не по душе второму. При этом второй обязан первому жизнью Непростая… эта, как ее… коллизия, так вроде бы.

— Вы готовы чем-то жертвовать? — прямо, без экивоков спросила Хель.

— Обскажи яснее, — потребовал встречь «межевой». — Об чем разговор.

Все-таки он волновался, и крепко, в речи стали проскальзывать плебейские словечки.

— Что я предлагаю…

Женщина обстоятельно, будто сидя в одиночестве за своим же столом, достала кожаный вощеный тубус, где хранила чернильницу, снасть для замешивания чернил, а также иные принадлежности. Хель аккуратно все расставила на желтых досках и положила перед собой чистый лист хорошей бумаги.

— Подставить вас под удар «живодеров», затем перезаключить договор с теми. кто останется в живых или другими, пришлыми… Это разумно. Подло, жестоко, но расчетливо и разумно.

Артиго чуть откинулся на спинку простого деревянного стула, скрестил руки на груди. Юному господину не понравилось, как спутница отзывается о человеке чести за глаза. Но мальчик не проронил ни слова, предпочитая наблюдать, и Гаваль последовал его примеру, вспомнив, что вообще-то долг летописца — все видеть, все запоминать, сохраняя для истории.

— Однако барон кое-что упускает, — продолжала рассуждение Хель. Женщина говорила в абсолютной тишине, которая захватила дом, как густая паутина, заглушая шум с улицы. Может быть, у Хель когда-то имелась более внимательная аудитория, но… вряд ли.

— Если я все понимаю верно… А я думаю, что понимаю верно, — Хель взяла перо и маленький ножик для очинки. — Люди умирают, голодают и разбегаются. Очень скоро не человек будет искать землю, а наоборот, земля человека. Чтобы тот ее обработал и снял урожай. Так что землевладелец рискует потерять не годовой доход, а куда больше. Если все это расписать… — она приступила к очинке гусиного пера. — Кто знает, может быть, он предпочтет синицу в руках? Конечно, придется отдать что-то взамен. Но лучше расстаться с частью, чем безысходно терять все. Я так думаю. Это первое.

Хель подняла перо, указывая, что речь еще не закончена. Раньян, чьи руки лежали на столешнице, сжал кулаки в перчатках. Кадфаль размеренно качал головой, будто соглашаясь с услышанными тезисами. Гамилла смотрела главным образом на юного повелителя, интересуясь лишь тем, что скажет он, а сельские проблемы дворянку-арбалетчицу. кажется, вообще не задевали.

Женщина, что раньше принесла еду, тихонько убрала опустошенные Кадфалем деревянные тарелки, поставила другой кувшин. Судя по запаху, питье там было куда пристойнее разбавленного пива, что ставили прежде. Марьядек, не смущаясь, тут же налил себе полную кружку, покосился на непьющих соратников и наполнил вторую, про запас. Кажется, отношение горца-браконьера к происходящему было таким же, как у Гамиллы. Есть те, кто решает — и это все их заботы.

— Второе, — Хель положила заостренное перо и, не спеша, убрала нож в клапан гульфика. Жест вызвал некоторое волнение и ажиотаж у деревенских, однако интерес к словам оказался выше.

— Четверть сотни злодеев — это много. Я бы сказала, очень много. Сколько там господин сможет отрядить бойцов, если договориться?..

Староста дернулся было, шевеля губами в зарослях могучей бороды, однако межевой со значением кашлянул, и «медведь» осекся, тоже поняв, что вопрос ответа не требовал, будучи риторическим.

— Немного. Наверняка не хватит. Но… Здесь уже есть мы. Благородный господин… и его храбрая свита. Так что если барон все же пошлет на защиту сколь-то воинов… И если за тыном окажется пусть маленький, но боевитый и грозный отряд… Это уже иное дело.

В тишине, наступившей после этих слов, отчетливо послышался скрип бретерских перчаток. Раньян, похоже, сжал кулаки еще крепче, хоть это казалось невозможным, и уставился на Хель исподлобья с нехорошим выражением. Так обычно глядят на противника с мечом в руке, оценивая и стараясь предугадать действия. Артиго в лице вообще не изменился, хотя речь зашла непосредственно о нем. Селяне, кажется, осознали, что средь пришлых какой-то разлад, но сути его не поняли, а потому внимательно слушали, обмениваясь загадочными взглядами.

— Бьярн, — напрямую спросила Хель. — Скажи, будет скотская банда штурмовать деревню в таких обстоятельствах? Если на охране какая-то дружина, «живодеры» могут обойти село без драки? Или в осаду возьмут?

— Хм… — искупитель пошевелил кустистыми бровями, почесал один из многочисленных шрамов. Взгляды, что кидали на седого деревенские, выражали сложную смесь из почтения к вооруженному человеку, надежды на внезапную удачу и ненависти к природному врагу. Хоть нынче рыцарь и стоял на пути добра, былая натура проявляла себя в каждом жесте, и мужики безошибочно узнавали хорошо знакомый образ бетьяра — кавалера-разбойника. Того, кто приходит и берет, что хочет, расплачиваясь огнем и железом.

— Осады не будет точно, ну, дольше пары дней, может неделя. И то много. Без малого тридцать скотов жрут много. День простоя — два пуда провианта для людей. Лошадям еще по четверти пуда на морду, и то мало. На телегу обычно грузят пудов тридцать, десять дней — и пусто. Большой обоз «живодеры» за собой не утащат, а если бы и тащили, не станут его растрачивать у навозной кучи в пустом ожидании.

Селянам такое сравнение категорически не понравилось, однако пришлось сделать вид, что не заметили.

— Насчет штурма… Может быть, да. Может быть, и нет, — Бьярн пригладил тощий ус и прищурил единственный глаз, размышляя. — Зависит от многого. Я бы остался и полез через тын. Место богатое, грех такое обойти просто так. Да и живот военный человек привык набивать без меры, свинку любит, а тут провианта много. Стоит заморочиться и рискнуть.

Бьярн, казалось, искренне наслаждался молчаливой злобой, что светилась в глазах деревенского собрания, вынужденным вниманием людей, которые в прошлом (да и настоящем) с огромным удовольствием подняли бы его на вилы или забили цепами.

— Но меня там нет, — как ни в чем не бывало, продолжил искупитель. — И если мудаки добычу хорошую взяли прежде… и за тыном стоят крепкие люди, да еще видно, что защитники биться готовы насмерть… тут даже не командир будет решать, а собрание. Рискнуть или ну его к чертям, лучше профит и добрую забаву поискать дальше? Может быть, и шапку по кругу пустят, чтобы туда черепки бросали. С пометками углем.

— То есть шансы отсидеться имеют место быть… — задумчиво проговорила Хель, поглаживая гладкий острый подбородок, словно у женщины имелась борода.

— Или так, или этак, — согласился Бьярн, поправляя свой меч, который положил на скамью в начале встречи. Сейчас рыцарь говорил деловито, оставив прежнюю издевку над селянами. — Не попробуешь, не узнаешь. Только…

Седой обвел долгим взглядом всех, и своих, и чужих, с высоты громадного для обычного мужика роста.

— Только надо сразу понимать, — прогудел он, срываясь время от времени на болезненный хрип в глотке. — Если они решат все же взять свое, то лапти назад сворачивать будет поздно. От всадников не убежать. Тут уж как в настоящем бою, резня пойдет без «дурачков и кулачков». И обе стороны кровью умоются по самые уши. Так что, коль железо воздуха понюхает, либо мы их расхерачим вдребезги… либо никто отсюда не уйдет.

— Богоугодное дело, — пробормотал как бы сам себе Кадфаль, но, разумеется, услышали все. — Справная задачка…

Гавалю отчетливо показалось, что под «нами» мужик с дубиной подразумевал отнюдь не всю компанию, однако додумать мысль не успел. Хель решительно хлопнула по столу ладонью и подытожила с обманчивой мягкостью:

— Мое предложение… — она осеклась, взгляд женщины метнулся к Артиго и обратно. Видимо поняв, что многовато и резковато на себя взяла, Хель продолжила тоном ниже и с бОльшей почтительностью, старательно делая вид, что выступает от лица господина.

— Я сейчас напишу вашему барону письмо. Красивое, вежливое, куртуазное. И краткое.

На Раньяна было страшно глядеть, кажется, он лишь сейчас до конца поверил, что рыжеволосая любовница по собственному почину затягивает Армию в новое приключение. Гамилла и Марьядек подобрались, как люди, наконец-то слышащие не словоблудие, а какой-то план.

— Распишу ему, как обстоят дела, — говорила Хель. — Опишу, что вы готовы договариваться на урезание прав… В разумных пределах.

Селяне опять зашушукались, недовольно и резко, как ни странно, в этот раз их окоротил молчавший прежде костоправ. Горбун казался ужасным, с руками до земли и перекошенным гримасой лицом — Гаваль знал, что такое бывает при скверных родах, когда дите тащат из утробы силой, увеча слабенькое и хрупкое тельце. Но, кажется, лекарь имел авторитет немногим слабее межевого. Все болеют…

— Слушайте, что скажет грамотный человек, — прохрипел горбун, и сельское собрание замолчало. Казалось, даже воздух в комнате дрожит в нервическом ожидании.

— И что если он вас кинет на поживу злодеям… скорее всего договариваться с новыми арендаторами он будет нескоро. А договор этот состоится на пепелище с бурьяном, которое приводить в божеский вид еще придется. Поэтому для барона же лучше прислать по-быстрому вам подмогу, не тратя ни единого часа. А там… как Бог положит.

Хель красноречиво посмотрела в черный от копоти потолок. Все остальные набожно повторили ее жест и взгляд, прося у Пантократора защиты и поддержки.

— Если подмога не придет… Или не успеет, что ж, — Хель пожала плечами. — Не свезло вам. Значит такое испытание Господне вам ниспослано ради смирения и за грехи. Мы сами по себе драться с бандитами не станем. Но если баронские воины придут вовремя… тогда посмотрим. Сумма двух всегда больше целого.

Гаваль сделал зарубку в памяти, отметив еще один мудрено звучащий, но красивый оборот словес.

— Если даже устоим, они обозлятся! Сожгут в округе все, до чего дотянутся! — буквально прогавкал десятский, каждое слово давалось ему с болью, наверное, от подсчетов, какими трудами все придется восстанавливать. — Не отстроимся же!

— Не понимаете вы, — почти дружески сообщил Бьярн. — Это тебе не обычные грабители, которые соседей обнесут, а вам толкнут на продажу воровской профит. Нет. Считай, что на вас идет саранча дьявола. И уж решайте, чем готовы жертвовать. Или в лесу зимовать, землянки долбить в мерзлой земле, или дотянуть до тепла по-бедному, зато в своих халупах.

На этот раз селяне вообще повставали, ушли на другой конец дома, к очагу. Спорили громким шепотом, размахивали руками, едва ли не плевались через густые бороды — у кого такие были. Кажется, сельское управление разделилось поровну.

— Круто забираем, — пробормотал горец-браконьер. — Прям крутенько…

— Колья, — отрывисто вымолвила арбалетчица. — Надо колья повбивать. Земля еще не мерзлая, войдет легко.

— А, да, — прищелкнул пальцами Марьядек, увлеченный предложением, будто и не он только что сомневался. — Точно так. Если нет хорошего строя с пиками, конников лишь «чесноком» и кольями тормозить получится. И забор укрепить надо… Воды запасти, огнем ведь попробуют забросать.

— Разделить деревню на отдельные… — Хель вновь сказала какое-то неизвестное слово, но тут же исправилась. — Концы. Натаскать, как получится, женщин и детей. Чтобы тушили огонь. И все такое.

Разом вся компания утихла и посмотрела на юного повелителя. Артиго по своему обыкновению молчал с видом человека, угнетенного скорбными, но великими думами о судьбах королевства, самое меньшее. Раньян холодно и зло посмотрел на Хель, склонился к уху мальчика и что-то зашептал, для верности прикрывая рот ладонью.

Энергичный спор у очага завершился. Против ожиданий селяне возвращаться за стол не поспешили, остались плотной группой, будто стая взъерошенных лохматых воробьев после драки за пшено. Один лишь казначей подошел к Армии, причем шагая чуть ли не зигзагом, словно никак не мог понять, общаться дальше с юным господином или Хель. В конце концов, он вроде бы повернулся к мальчику, однако не полностью, а этак на три четверти, косясь на женщину с пером и бумагой. Он молча поклонился Артиго, приложив ладонь к сердцу, но выпрямился гордо, и даже сцепил руки за спиной.

Загнаны в угол, но пытаются сохранить гордость, решил Гаваль. Они здесь понимают, что выхода нет, и все-таки до конца держатся свободными, независимыми, насколько получится. Надо же, как необычно, у мужичья, оказывается, гордость имеется…

Казначей пожевал губы, нервно сглотнул, издал странный звук, будто в устах начала рождаться заготовленная речь, да и умерла сама собой. В конце концов «десятский» рубанул без экивоков:

— Чего хотите?

Если бы Гаваль и сомневался прежде в чистоте крови Артиго, сейчас любое недоверие расселось бы, как дым. Мальчик посмотрел на мужика снизу вверх, но с такой осанкой и небрежно опущенными на стол руками, с таким высокомерием в глазах, что все казалось наоборот — это деревенщина глядит на достойного мужа с колен, ослепленная величием подлинного благородства. Едва заметным движением головы молодой господин указал на Хель, подтверждая, что дальнейшие переговоры можно и далее вести с ней. «Десятский» повторил:

— Что вы хотите за… воспомоществование.

Хель с рассеянным видом, будто ей все это было не нужно и безразлично, выдержала паузу, переложила очиненное перо с левой стороны на правую. Лишь после этого начала перечислять:

— Если все обойдется, то… Телега. Хорошая. Лошадь в телегу. Тоже хорошая, чтобы не пала через день пути. Провиант — сколько сочтем нужным взять. Она подумала, глядя на стену, и добавила. — Меч. Вот этот. К слову, а зачем он вам?

— Для поединщиков покупали, — буркнул казначей, судя по выражению лица и блеску глаз, каждый пункт резал его по живому, впивался в сердце ядовитым шипом. — Межу двигали.

— Дрались с соседями за границы пашни, — Кадфаль негромко перевел с мужицкого на человеческий. — Чтоб все по законному и по старине, брали заступников.

— Поединщиков? — Хель аж передернуло.

— Ага.

Десятский разумеется не понял, отчего вскинулась рыжеволосая женщина с непокрытой головой и принял на свой счет, как проявление гнева из-за наличия благородного оружия в плебейских руках. Он склонил голову и что-то забормотал, оправдываясь, дескать, все было законно, общинная собственность и так далее, но Хель оборвала, без гнева и высокомерия, однако с решительностью человека, идущего к цели, не сворачивая.

— Итак, меч тоже отойдет нам. И… — она задумалась на мгновение и сделала машинальный жест обеими руками, будто взвешивала что-то. — Дадите сопровождение до славного города Дре-Фейхан.

— Трофеи, — подсказал Бьярн, едва ли не облизываясь от предвкушения. — Что захотим взять с трупов, все наше.

Хель красноречиво посмотрела на рыцаря, будто напоминая, что драка предполагается лишь условно, если ну очень уж не повезет. Бьярн пожал плечами и деловито разъяснил:

— Порядок такой. Трофеи надо оговаривать, а то знаем эти фокусы. Как запахнет жареным, сразу все бегают с воплями «спасите-помогите!». А как фитиль вытащат из задницы, тут же морды воротят: «вы кто таковские, мы вас не знаем, идите нахрен без оплаты!». Надо по рукам обязательно ударить — кого завалим, что в обозе найдем, то все наша честная добыча.

— Какие же вы разные, — тихо проговорила Хель, переводя взгляд то на Кадфаля, то на Бьярна. — Удивительно просто… Ну, ладно. Она вздохнула и дополнила, обращаясь к «десятскому». — Что трофейное, то наше.

— Сложное… — промямлил казначей, тоскливо косясь одним глазом на меч, наверняка стоивший «обществу» не один золотой. Надо полагать, деревня, и без того зажиточная, знавала времена еще удачнее и сытнее.

— Решайте. Я подумаю пока, что в письме начертать.

Хель взяла перо, указывая всем видом, что переговоры закончены, остается либо принять условия, либо идти к черту. Селяне вновь собрались в своем углу, бормоча яростным шепотом. На этот раз главным оратором стал горбун и, кажется, он склонял прочих согласиться с предложением странных пришельцев. Казначей выступал оппозиционером, судя по обрывкам речей, десятский не доверял ужасам, рассказанным про идущую банду. Он стоял на том, что лучше откупиться, даже большой ценой, чем восстанавливать потом все заново, буквально по жердочке.

— Не, я ухожу, — проблеял Шапюйи, сидевший доселе как упомянутая ранее мышь. — На такое договора не было…

— Ну и пошел отсюда, — напутствовал его Бьярн, ухмыляясь. Перспектива драки искупителя, похоже, искренне радовала, при этом, что странно, в рыцаре не чувствовалось кровожадности, желания творить насилие и прочую гадость. Как будто возможная баталия служила неким средством, промежуточным звеном для иных целей.

Костоправ, тем временем, продолжал давить оппонентов. Межевой хранил нейтралитет, мрачно слушая доводы обеих сторон.

— Хель, на пару слов, — отрывисто кинул Раньян, похожий в черном плаще, штопанном и перештопанном усилиями Виторы, на летучую мышь из катакомб Пустошей.

Бретер и лекарка прямо глянули друг на друга и, казалось, что искры разлетелись вокруг, как от удара клинков из лучшей стали.

— Изволь, — согласилась женщина.

Артиго уместил подбородок на ладони, сложенные домиком, и никак не отреагировал на очевидный конфликт верных фамильяров. То ли мальчик не мог принять решение, предпочитая скользить по волнам судьбы, то ли, в самом деле, решил, что все происходящее суть некое испытание Господне и доверил Хель переговоры.

Пока деревенское управление яростно бодалось, определяя, как именно рискнет «общество» — огнем и железом или хладом и гладом, Раньян и Хель вышли, едва не столкнувшись плечами в дверном проеме. Снаружи, как тараканы, разбежались детишки, ждущие новостей. Ребятни оказалось немного, бОльшая часть помогала взрослым спасать движимое имущество. Следом за фамильярами, стараясь казаться незаметным и тихим, скользнул разноцветной тенью Шапюйи. Платье «Шляпы» заметно истрепалось и растеряло часть красок по ходу короткого, но яркого приключения, и все же было красивее, ярче любой сельской одежки

Ой-ей-ей, подумал Гаваль, сжав деревянную шкатулку для флейты — подарок одной из поклонниц. Ой-ой… Не к добру все это…

И юноша задумался, как бы тоже последовать за Кондамином Шапюйи. Вдвоем до города они как-нибудь доберутся, а там песни петь и на флейте играть все лучше.

* * *

Покупка оружия в деревенскую собственность — это скорее японская традиция, но в конце концов Авторский Произвол и культурная эклектика — наше все.

## Глава 13

Глава 13


Курцио стоял, заложив руки за спину, и молча смотрел на карту мира. Никогда еще материковая одежда не казалась ему столь неудобной и чуждой. Высокий, обшитый кружевами воротник душил, стискивал горло как удавка. Сукно обтягивало грудь наподобие оружия пытки, не давало втянуть воздух, пот стекал вдоль позвоночника. Мужчина еле сдерживал желание разорвать одежду прямо на себе, чтобы не тратить мгновения на распутывание шнурков и пуговиц.

За прочными дверями замерли многочисленные лазутчики, писцы, счетоводы, днем и ночью плетущие хитрую паутину шпионажа и влияния, собиравшие и записывающие обрывки слухов, суммы на подкуп и тайные убийства. Императорская резиденция, отданная Оттовио для нужд Короля Шпионов, замерла в боязливой тишине. Самый последний мальчишка-конюх, ветхий слуга, менявший всю ночь напролет масло в светильниках и прогоревшие свечи, старуха-поломойка — даже они знали, в каком состоянии вернулся за полночь господин. И понимали: ныне достаточно одного лишь неосторожного слова, чтобы вызвать ужасающую вспышку гнева.

Курцио переживал вселенских размеров разочарование, опустошенность… и унижение сродни тому, что ему довелось уже испытать — дома, когда заговор по смене ветви династии близился к завершению. Хотя, пожалуй, теперь чувство позора было сильнее и острее. Его подпитывала горечь от понимания — шпион сменил дом… а проблемы остались те же.

— Косные ублюдки… — прошептал он, едва шевеля губами, уставившись на карту. — Глупые и косные недоумки…

Ушедший без остатка в мрачные помыслы, Курцио даже не заметил, как вошла маркиза. Биэль остановилась, не доходя пары шагов, скрестила руки на груди в совершенно мужском жесте. Взгляд ее был непроницаем и холоден, как драгоценный камень из самой глубокой океанской пучины.

— Ты собрал новую компанию резчиков? — спросила она, старательно делая вид, что именно этот вопрос ныне самый интересный и единственно важный.

Курцио мотнул головой, будто сбрасывая паутину забытье, повернулся и машинально повторил жест маркизы. Мужчина и женщина словно отгородились друг от друга скрещенными руками, сохраняя расстояние.

— Да, — ответил Монвузен, помолчав несколько мгновений. — Я организовал и оплатил граверную мастерскую. Перекупил подмастерий у цеха. Не столичного, чтобы избежать ненужных толков.

— Для чего?

— Надо распустить как можно больше слухов о незаконнорожденности Артиго. Все должны знать, что мальчишка не имеет прав на престол. И его претензии, буде таковые окажутся заявлены — смехотворны и нелепы. А как все узнают, если мы им об этом не расскажем?

— Гравюры, — утвердительно вымолвила Биэль, слегка кивнув.

— Много гравюр. И много людей, которые станут распространять доски по всем сторонам света. Чтобы в самом захудалом городке нашелся хотя бы клочок бумаги с описанием худородности Артиго.

— Дорого, — покачала головой маркиза.

— Очень, — согласился Монвузен. — Но с тайными делами всегда так. Приходится много платить, чтобы впоследствии не пришлось выкладывать совсем уж запредельные суммы.

Они помолчали. Свечи в огромном канделябре едва слышно потрескивали. За окнами подвывал осенний ветер, пришедший из открытого моря. В такую ночь следует выходить на поиск глубоководных чудищ, обменивая запредельный риск на удачу и прибыль.

— Тебе следовало сначала рассказать мне, — вымолвила она, в конце концов. — И показать заметки.

— Возможно, — согласился он, снова глянув на карту.

И опять молчание — тяжелое, неприятное — раскинулось между ними, как пыльная, траченая молью тряпка, бывшая некогда славным знаменем из драгоценной материи, шитой золотом и серебром.


«Документ, который обычно именуют „Планом Курцио“ (и который, разумеется, никогда так не назывался), увы, история не сохранила. Что, в общем, неудивительно, принимая во внимание, какие события развернулись буквально через считанные месяцы после его презентации императору Оттовио Доблестному. И в сколь плачевное состояние пришли имперские архивы по мере того как Война Гнева распространялась по континенту. Однако у нас достаточно косвенных свидетельств, включая заметки в дневнике Биэль аусф Вартенслебен, чтобы реконструировать основные положения этого документа. И, надо сказать, эта реконструкция оставляет весьма странное впечатление. План Курцио абсолютно противоречит всей этике и ценностям человека той эпохи, тем более дворянина, даже с учетом крайне специфических по континентальным меркам воззрений Алеинсэ. Противоречит настолько, что саму идею документа неоднократно объявляли безыскусной подделкой, результатом плохой умственной работы фальсификаторов нового времени…»


— Я могла бы подсказать тебе верные слова, чтобы достучаться до них. А также указать, чего писать не стоит.

— Возможно, — повторил шпион. — Но в таком случае это был бы уже совсем иной… — он помолчал, будто в затруднении, как следует назвать свою работу. Передумал и сказал иное. — На его страницах были бы начертаны уже другие мысли. Приглаженные и… чужие. А я хотел, чтобы совет ознакомился с первоисточником. Без прикрас, умолчаний и красивых оборотов, за которыми лишь пустота.

— Ты ведь не ждал, что план будет принят? — она сделала шаг вроде бы в направлении Курцио, и в то же время чуть в сторону.

— Я надеялся, что он будет верно истолкован и принят. Хотя предполагал, что возможен иной исход.

Они перебрасывались аккуратными, обтекаемыми словами, как намыленным стеклом, с предельной осторожностью, понимая — достаточно одного жеста, неверного слова, и что-то непременно окажется разбито, необратимо разрушено.


«Его составитель начинает с констатации очевидного кризиса, в который сваливается Третья Империя. Обширный блок, расписывающий природные невзгоды и 'пять лет тощих», завершается утверждением того, что если Пантократор, Двое или сам Ювелир не явят чуда, шестой неурожай подряд со всей неизбежностью добьет сельское хозяйство Империи, то есть основу ее существования.

Автор выстраивает очевидную цепь неизбежных последствий: голод — упадок ремесел и торговли — уменьшение налоговых сборов — кризис комплектования войска — падение возможности решать проблемы вооруженной силой — хаос и торжество безвластия.

Много кто в описываемый период развивал эту тему, например, печально известный трактат «О скотской сущности земледельца», ставший первой ступенькой, приведшей к Великой Крестьянской Смуте. Идее того, что в преддверии неизбежного кризиса и упадка традиционные способы контроля территории, а также приведения к порядку вассалов утрачивают эффективность и превращаются в растрату собранных неимоверными трудами ресурсов, посвящали свои работы Клекен Ровийский, Боссо «Деньгоделатель», Гретийон «Странник» и другие значимые умы эпохи. Но именно в «Плане» причинно-следственная связь описана в откровенно-циничной форме со столь же прямым выводом: власть императора [и его сподвижников] в смутное время будет держаться уже не на традициях и маневрировании «хлебным резервом», а на «проекции насилия». И возможность этой проекции имперский административно-финансовый аппарат на горизонте, по крайней мере, десятилетия будет лишь терять. Далее «король шпионов» резюмирует: наступающий год станет пиком сбора податей и военной силы императора Оттовио. Это «изумрудные месяцы», которые более не повторятся и потратить их следует с максимальной выгодой, с полным вложением в долгосрочный результат, памятуя, что этот ресурс одноразов и невосполним в прежнем объеме. И, представив читателям фундамент, Курцио Монвузен переходит к предлагаемому решению. Вот здесь-то начинается самое интересное…'


Биэль шагнула еще раз и оказалась сбоку от Монвузена, будто галера, заходящая на абордаж с кормы.

— Как ты мог? — тихо спросила она, откинув завесу приторной вежливости. — Как же ты мог?..

— Я императорский соглядатай, — негромко вымолвил Курцио. — Моя обязанность — знать все, что происходит между землей и небом. Моя забота — считать, сопоставлять и планировать. Я сосчитал наши возможности, соотнес с заботами и тратами. И записал вывод. Один плюс один равняется двум. Потратив что-либо, ты становишься беднее. Это очевидно. И этой очевидностью я поделился с вами. Увы, получилось бесполезное метание жемчужин обратно в пучину.

Рука Биэль дернулась так, словно женщина хотела дать ему пощечину, однако душевная боль, отразившаяся на лице Курцио, остановила уже поднятую ладонь.

— Неужели ты, в самом деле, ничего не понял? — прошептала она.


'План Курцио был математически точен и расчетлив. В основе его лежала, как уже сказано выше, констатация того, что императорская власть:

А) Сейчас на пике своих военно-финансовых возможностей.

Б) Не может и не сможет в дальнейшем контролировать территорию Ойкумены, неизбежно теряя влияние и доходы.

Следовательно, писал автор, не нужно растрачивать и без того скудеющие ресурсы, стремясь удержать то, что удержать невозможно. Следует:

А) Признать суровую истину — общий кризис неразрешим посильными средствами и наверняка выйдет за пределы жизни одного поколения.

Б) Постараться не собирать воду решетом, удерживая неудержимое, а взять то, что находится в границах досягаемого, прочее же — оставить на произвол судьбы [до поры].

В рамках этого предложения императору следовало для начала занять максимум возможного на любых условиях у всех и каждого, кто готов дать Короне в долг. Будущие обязательства не имели значения, поскольку их заранее никто не собирался выполнять, имело значение лишь золото и серебро в казне Мильвесса. Эти средства должны были пойти на завершение растянувшегося процесса превращения феодального ополчения в постоянную армию, где основной ударной силой оказались бы конные роты, организованные по образцу графа Шотана Ашхтвицера. Не дожидаясь окончания этого процесса, действуя не позднее весны, Оттовио энергично обрушивался на королевство Северо-Востока, однако не для того, чтобы привести к покорности зарвавшегося губернатора-конге в традиционном шаблоне подавления региональной вольницы. Курцио предлагал настоящий завоевательный поход, в рамках которого элита губернии уничтожалась физически, прочие же «переподчинялись» непосредственно императору. Само королевство административно упразднялось и подлежало объявлению личным доменом Готдуа. Параллельно этому следовал отказ от исполнения долговых обязательств, полный вывод всех войск с иных территорий, прекращение любой поддержки кого бы то ни было за пределами Северо-востока, хоть вооруженной силой, хоть деньгами и продовольствием.

Иными словами, Оттовио и его соратники закукливались в рамках одной провинции, бросая остальной континент на произвол судьбы. Учитывая, что император оказывался держателем наибольшего, прогрессивно организованного войска и невозвращаемых кредитов, личный домен императора естественным образом превращался в анклав стабильности, прочие же земли становились территорией беспощадной войны всех со всеми. И, разумеется, люди/капиталы из этой «зоны смерти» устремились бы под защиту «мини-империи», дополнительно укрепляя ее силу, ослабляя прочих конкурентов.

Далее, по мысли Курцио, предстояло бы долгое и последовательное, лишенное пагубной спешки возвращение беззаконных территорий под руку Готдуа, уже на новых принципах, с дроблением королевств на более мелкие территориальные сегменты и установлением абсолютного верховенства императорской власти. Завершить этот процесс собирания земель предстояло не детям и даже не внукам, а скорее правнукам Оттовио.

Прекрасная идея, отличный план, безукоризненно обоснованный и надежный как часовой механизм. Однако…'


Луна осветила кабинет шпиона, будто залив жидким серебром. Свет природный объединился с искусственным, и в этом смешении лицо Монвузена казалось принадлежащим более мертвецу, нежели представителю мира живых. В дальнем коридоре прошлепали чьи-то ботинки, видимо припозднившийся курьер спешил доставить ночным секретарям очередное послание. Организованный главным шпионом всеведущий механизм не засыпал, трудясь равно днем и ночью.

— После всего… — тихо вымолвила женщина.

— Я служу… — Курцио задумался и неожиданно поправил самого себя. — Служил империи. Я присягал великому замыслу, грандиозной идее имперской власти, пред которой склоняются все, от края до края мира.

— Как презренный Дан-Шин? Я думала о тебе лучше.

— Он раб, который не может обойтись без хозяина. Дан-Шин служит человеку. Я — абсолютной власти.

— Ты прислужник глупости, — с горечью покачала головой маркиза. — Твой план безумен в основе своей. Он покушается на мироустройство и пренебрегает всем, что скрепляет людей. Настоящих людей, которые держат на своих плечах весь мир. Приняв твое предложение, император добровольно отказался бы от власти над целым в угоду правления малым, ущербным осколком. Но и это малое оказалось бы кинутым в пучину раздоров между бономами, да пожалуй, и всеми людьми чести. Нет ничего более далекого от служения власти, чем твои…

Биэль скривилась, даже не пытаясь как-то скрыть пренебрежение пополам с презрением

— Твои куцые, фантазийные мысли.

— Мои куцые фантазийные мысли? — Курцио поднял голову и повторил ее завершающую фразу, однако, с другой интонацией, вкладывая в слова едкую, злую насмешку. — Ну да, разумеется. Ведь я — забавный фантазер, предающийся мечтам о странном и несбыточном.

Он громко фыркнул, кривясь в гримасе злого веселья. Курцио вроде бы улыбался, однако уголки бледных губ стремились вниз, и оттого лицо Монвузена дрожало, как от сильной боли.

— Вы же наоборот, люди практичные и цельные по природе своей, — еще шире и страшнее улыбнулся он. — К идеалистичным грезам не склонные. Что ж, я с любопытством погляжу, как вы пытаетесь удержать главенство имперской власти через год-другой. Ведь я глуп, а вы мудры. Не сомневаюсь, что с легкостью найдете выход из этой затруднительной ситуации. Уж вы-то удержите мир в крепкой длани.


«План Курцио изначально строился на посылах, принципиально недопустимых в рамках отношений эпохи. Не 'сложных» или «сомнительных», а именно «недопустимых», на уровне физических законов.

Во-первых, «нет обязанностей — нет вольностей». Бросив Ойкумену в хаос бесконтрольной гражданской смуты, а также натурально перебив большую часть бономов Северо-востока, император восстановил бы и сплотил против себя все без исключения «старое» дворянство. И в глазах «людей чести» [а также всех сколь-нибудь образованных граждан] терял какие-либо данные свыше права и привилегии сюзерена, «фигуры власти». Из богом назначенной опоры для общества [не забудем, что речь идет о мировоззрении людей, которые считали себя единственными, исключительными, ведь иной жизни за пределами границ материка просто нет] Готдуа и его потомки превращались в рядовых хищников.

Для каждого рыцаря в армии усеченной империи правитель становился не высшим созданием, «хлебодаром», чью власть определил сам господь, а военным вождем, всего лишь первым из многих, притом не по божественному праву, а в силу момента, удачной случайности. То есть вместо планомерной реконкисты, возвращения осколков хаоса под руку закона и порядка, императорский домен имел хорошие шансы провалиться в персональную смуту, череду вызовов со стороны военного дворянства полностью дискредитировавшей себя «верхушке». Что, в общем, логично — если новая власть держится лишь на силе и предательстве, если «императору можно», то почему «нельзя» представителю власти более низкого уровня? Поэтому «пересборка» империи могла реализоваться на условиях семьи Алеинсэ. Она, при всем неприятии материковой аристократией, все же выступала более приемлемым противовесом, который не оскорблял и не нарушал богом данный порядок, а также не покушался на жизни бономов [по крайней мере, в столь массовом порядке]. И, надо полагать, при втором подходе островитяне учли бы предыдущий исторический опыт, сделав «работу над ошибками».

Это, так сказать, всеобъемлющая, концептуальная проблема «Плана Курцио». Однако имелось преткновение более практического толка. Замысел Монвузена, по сути, бросал на произвол судьбы королевство Юго-запада и герцогство Малэрсид. Первое категорично продемонстрировало бы, что слову императора нельзя верить, и Оттовио утратил божественное право всевластия. Второго, разумеется, ни при каких обстоятельствах не могли принять Вартенслебены, ставшие одной из опор трона. Остается лишь восхищаться выдержкой старого герцога, который не призвал убийц сразу и рискнул дискутировать с Курцио пред лицом Оттовио, чтобы похоронить План силой убеждения и доводов…'


— Да к чертям весь мир! — воскликнула Биэль. — Мой дом! Оплот моей семьи, гробы десяти поколений предков! Ты бросаешь все это в топку своих амбиций!

— А какой выбор⁈ — тоже в голос возопил Курцио. — Что нам еще делать? Ты ведь прекрасно знаешь, что нам не хватает денег. Их нет. И не будет! Империи нужно, по крайней мере, в два раза больше серебра, чтобы завести полноценное войско, держащее Ойкумену хотя бы в растопыренных пальцах! Чтобы заложить флот и защищаться от Острова на море! А спустя три-четыре года потребность в деньгах опять удвоится. Тем более…

Он мотнул головой, осекся, будто устыдившись вспышки эмоций и гласа вопиющего. Продолжил уже медленнее и тише, хотя лицо под слоем пудры буквально светилось малиновой краской:

— Тем более, что я не предлагал бросить Малэрсид на произвол судьбы. Я подробно расписал способы, которыми Восходный север может помогать союзнику.

— Ты лжец! — бросила ему в лицо маркиза, и Курцио даже рот разинул от вселенского недоумения.

— Лжец! — горячо повторила Биэль. — Ты прекрасно знаешь, что в общем хаосе нет способа перевозить золото и людей на другой конец материка. Море принадлежит Острову. На суше путь блокируют Столпы.

— Их мы купим, — оборвал ее Курцио. — Именно поэтому я и предложил собрать все деньги, до которых мы сможем дотянуться. У Двора окажется больше всего золота, и мы дадим тухумам достойную цену. Больше чем Остров. Таким образом, империя получит и лучшую пехоту, и возможность действовать в любом направлении через перевалы. А наши враги окажутся разрозненны. С прямым сообщением между Мильвессом и Малэрсидом через серединные горы, мы рассечем континент надвое. И обеспечим победу следующим поколениям. Сальтолучард может сколько угодно стучаться в морские ворота Герцогства запада, Малэрсид окажется неприступен под защитой горских алебард. А флот нужно содержать и кормить. Поэтому Остров достаточно быстро перейдет к грабежу всего побережья, куда сможет дотянуться. И это будет опять же нам на руку. Больше хаоса — больше…

Курцио поперхнулся. Казалось, он вспомнил нечто весьма неприятное, то, что следовало бы похоронить в глубинах памяти, заперев на самый прочный замок.

— Хаос? — едва ли не шепотом проговорила маркиза, и голос ее прозвучал как змеиное шипение. — Ты когда-нибудь имел дело с горцами? Ты кичишься тем, что умнее бывшей родни, но столь же косен и неумен! В Столпах нет единой головы, с которой можно было бы договориться. Тухумы просто задерут цены и вынудят Двор ставить против Острова, все время повышая стоимость. Деньги, накопленные с таким трудом, уйдут как вода в сухую землю за год-два. Даже если Оттовио женится на варварской девке, он привлечет на свою сторону часть «овечьего дворянства», но прочие немедленно вцепятся первым в глотку. И не будет ни солдат, ни свободного прохода! А островной флот никуда не денется. Тот самый флот, что неминуемо обрушится на мой дом! А к нему присоединятся войска Сибуайеннов, которые придут мстить за предательство и грабить наши земли! И орда всех, кто захочет оторвать кусок нашей земли!

— Так может, не стоило поджигать все вокруг⁉ — сорвавшись, заорал Монвузен. — Может, не стоило Каю и Флессе хватать все, до чего руки дотягиваются? Малэрсид живет в кольце ненависти, но разве не ваша семья трудолюбиво его сковала?

Биэль поджала губы, бледно-синие, как у мертвеца, выпрямилась еще сильнее, хотя это и казалось невозможным. Стиснула пальцы, затянутые в замшевые перчатки без колец. Курцио заметил это, однако мужчиной полностью завладел гнев, который сжег остатки здравого смысла. Лазутчика накрыла волна злого разочарования, и кажущаяся непробиваемой выдержка дала трещину.

— Мы не оказались бы сейчас в… — судя по короткой заминке, аристократичный Монвузен едва не сказал «жопе». — … Таком положении, если бы Вартенслебены не плодили кровных врагов, как заяц потомство! Если бы ты, — его палец указал на маркизу. — Договорилась о займе на приемлемых условиях, которые исполняются! Где же золото Фийамонов⁈ И почему Артиго Готдуа все еще жив? Не ты ли взяла обязательство решить этот вопрос?

Биэль, и так белокожая, как должно высокородной даме, побледнела еще больше и разом. Женщина отшатнулась, будто мужчина ударил ее наотмашь, но Курцио уже несся по волнам безудержной злости, как на охотничьей лодке, распустив парус.

— Я отдал все, пожертвовал всем! — кричал он, нанося удары по воздуху кулаком правой руки. — Я думал: «вот люди, которые унижали мои таланты, но вот и те, кто готов оценить по достоинству мой разум»! Я отрекся от семьи и фамилии, я убил единокровных и подругу детства! Я все положил на алтарь Империи, чтобы она взошла могуществом и славой, как великое древо из малого семени. Я хотел быть лишь строителем и архитектором, я не присвоил себе ни ломаного единого гроша. Хотя видят боги, все, сколько бы ни было их над солнцем и луной, уж я-то мог набить сундуки полновесной монетой невозбранно! А что в результате?..

Он остановился и взмахнул обеими руками, так, что взметнулись кружева.

— Что я получил⁈ — проорал Монвузен уже как обычный мещанин. — Я сменил одну клетку на другую!!! Меня не ценили, не уважали там, но и здесь все то же самое.

Он выдохнул и горько повторил:

— Все то же самое… Я хочу помочь и спасти… я могу это сделать! Я вижу путь и указываю на него другим. Да, путь жесток, он требует силы, напора и готовности отказаться от малого, чтобы заполучить целое. Но все мои замыслы… они как малый кораблик у рифов. Косность и узкомыслие все-таки непреходящи, они одинаковы, что у островных нобилей, что у людей чести материка. Они губят великие возможности… А ведь все так близко…

Он сжал кулаки вновь, поднял их, глядя на белые от напряжения пальцы. В глазах Курцио туманилась запредельная тоска и горечь.

— Так близко… — прошептал он. — И все-таки недостижимо, как на Луне…

На протяжении всей тирады маркиза стояла в неподвижности, будто статуя, и молча глядела на мужчину. Дождавшись, когда он закончит, она выдержала паузу еще четверть минуты, убеждаясь, что это и в самом деле финал. Затем Биэль сказала — и голос ее был пуст, как черепки разбитого кувшина, холоден, как вершины Столпов на восьмой месяц восьмого года:

— Любезный Курцио аусф Монвузен, я сочла бы превеликим одолжением с вашей стороны, если бы в дальнейшем вы не беспокоили меня своим вниманием. В любом виде. Преподношения, коими вы сочли меня одарить, будут возвращены. Найдите им более выгодное применение.

Не ожидая ответа и не интересуясь реакцией на произнесенное, она повернулась и ушла, чеканя шаг ногами в изящных туфлях. Курцио шагнул было ей вслед, на лице шпиона отразилась непередаваемая гамма чувств и желаний, однако все их почти мгновенно вытеснила гримаса уязвленной гордости. Монвузен стиснул зубы и едва ли не силой заставил себя остановиться. Набычившись, зло склонив голову он исподлобья наблюдал, как уходила маркиза, смотрел на ее прямую как солнечный луч спину, волну коротких темных волос над стоячим воротником.

И так двое людей, имея выбор, сделали его сообразно понятиям о достоинстве и личной гордости. Было ли это предпочтение мудро… кто знает. Во всяком случае, мужчина и женщина в ту пору сочли его единственно верным и возможным. А что они думали после, оказались ли терзаемы сомнениями, пресловутым вопросом «а если бы?..» — об этом никто не узнал, а если узнал, то никому не поведал.


'Для нас остается загадкой — какими соображениями руководствовался Курцио аусф Монвузен, составляя план спасения Короны. Действительно ли он был уверен, что иных способов нет? Искренне ли надеялся убедить сподвижников преступить ценности, воспитание и мораль сословия? Это, увы, нам узнать не суждено. Мы в силах лишь принять исторический факт, освещенный в тайной переписке Вартенслебенов и записке Шотана Безземельного Кааппе Фийамон. По ходу безукоризненно вежливого обсуждения, когда оппоненты благожелательно улыбались другу, больше всего желая перерезать сопернику горло, Император и совет, безусловно, одобрили военный поход на север, а также концепцию упразднения самостоятельного королевства Северо-востока. Однако категорически отвергли саму идею изоляции с последующей реконкистой.

В контексте борьбы за влияние в узкой группе ближайших сподвижников императора, Курцио аусф Монвузен безусловно выиграл. Ведь именно его предложения и расчетылегли в основу стратегии Готдуа, привели к решению начать полноценное завоевание «Красной полосы на белом щите». Однако во всеобъемлющем смысле Король шпионов так же, безусловно, проиграл — император отверг всю «футуристическую» часть плана. И, судя по дальнейшим действиям, лазутчик рассматривал этот проигрыш как главную неудачу своей жизни. Как печальный финал грандиозных амбиций перебежчика, рассчитывавшего на феерический взлет под владычеством более щедрого и дальновидного покровителя'


Курцио долго сидел, обхватив руками голову. Если бы его сейчас увидел какой-нибудь живописец, то немедленно схватился бы за бумагу и кусок угля, торопясь сделать набросок. Настолько выразительным в каждой черте стал образ полного крушения планов и чаяний. Монвузен выглядел как человек, потерявший все, надежду в том числе. Так длилось около получаса, и кто знает, что за мысли бродили в голове лазутчика?.. Затем Курцио встал, обмахнул платком кафтан, стряхнув отсутствующую пыль. Посмотрел в небольшое зеркало, с кривой ухмылкой отмечая дурное сочетание пудры, обрюзгшего лица и пота.

Что было дальше — также остается загадкой, поскольку не осталось ни свидетелей, ни воспоминаний о том, как Монвузен провел остаток ночи. Можно сказать лишь, что он делал некие записи, которые затем кропотливо сжег. А также составлял и отправлял через доверенных гонцов зашифрованные письма, причем посланники служили Монвузену лично, а не получали жалованье из императорской казны. Одно письмо, впрочем, он оставил в специальной шкатулке для секретаря, чтобы послание ушло с рассветом, без промедления. Адресовано оно было Его Величеству Оттовио Готдуа.

Еще Курцио достал из тайника мешочек, доверху набитый серебром островной чеканки. Монеты были не слишком старые и не новые, поистершиеся от долгого использования, однако не настолько, чтобы навлечь обвинение в умышленной порче с целью «напилить» драгоценного металла. В общем, то были «незаметные» деньги, безликие, как хороший шпион.

За час до позднего рассвета Курцио прошел тайным ходом в некий домик, затерянный на просторах большого парка. Там он, переодевшись в платье обычного горожанина, сел на коня. Путь Монвузена лежал в сторону Мильвесса, к морю и быстрым кораблям, что, несмотря на осенние бури, все же рисковали запрячь парусами грозный ветер. Бывшего шпиона ждал весьма долгий путь…


'Интересно, что думал Король шпионов далее, когда из тумана неопределенности выступила, подобно обсидиановой скале, новая беда, которую никто не мог предусмотреть и соответственно предупредить? Видел ли он злую насмешку судьбы в том, что Хаос распада империи, вместо того, чтобы подготовить благодатную почву для возвращения старых порядков, породил чудовище, с которым невозможно договориться, которое нельзя сокрушить привычными средствами?..

Что ж, этого мы не узнаем никогда. Одно можно сказать определенно — после одобрения «Плана Курцио», даже в его усеченном виде, начался обратный счет дней, неизбежно ведущий к войне. И сколь бы мы, глядя с высоты минувших столетий, ни возлагали на Разрушителей ответственность за Войну Гнева, следует признать, что первую искру будущего пожара высекли Оттовио Доблестный и его сподвижники'

## Глава 14

Глава 14


Сударь ты наш батюшка,

Сударь, наш заступничек,

Что изволишь в котле варить?

— Кашицу, матушка, кашицу,

Кашицу, сударыня, кашицу!


Сударь ты наш батюшка,

Сударь, наш заступничек,

А где изволил крупы достать?

— За рекой, матушка, за рекой,

За рекой, сударыня, за рекой!


Песня лилась над притихшей деревней, звучала громко и звонко, вроде бы совсем не к месту и в то же время удивительно красиво. Девица пела так, словно не было опасности, неумолимо приближавшейся к селению, а всех забот у крестьян — выбрать, что сготовить на ужин да чем занять себя коротким вечером осенней поры. Елена даже заслушалась, хотя к песням и прочим стихам в виде поэзии была по большей части равнодушна.


Сударь ты наш батюшка,

Сударь, наш заступничек,

Нешто своей крупы не было?

— Сорная, матушка, сорная,

Сорная, сударыня, сорная!


Сударь ты наш батюшка,

Сударь, наш заступничек,

А чем изволишь мешать ее?

— Палкою, матушка, палкою,

Палкою, сударыня, палкою!


Сударь ты наш батюшка,

Сударь, наш заступничек,

А ведь каша-то выйдет крутенька?

— Крутенька, матушка, крутенька,

Крутенька, сударыня, крутенька!


Забор, окружавший селение, представлял собой редкий частокол, который на отдельных участках был заколочен досками, остальные промежутки заполнялись «плетенкой» из лозы, каркасной набивкой, глиняной мазанкой и прочей строительной импровизацией. Все это шло как мозаичная чересполосица, отражая годы изобилия и сменявшую их пору экономии. В целом ограда казалась более-менее прочной и неплохо защищала от воров, а также разбойников, однако задержит ли ограда профессиональных вояк — вопрос оставался, так скажем, дискуссионным. Поэтому жители под руководством Кадфаля и Бьярна деловито укрепляли совсем старые и слабые места. На строительный материал безжалостно шли постройки за пределами обороняемого периметра. Все протесты Бьярн пресек старой цитатой некоего рыцаря-наемника, который, организуя городское ополчение, сказал: «Если крестьянин потеряет лошадь, он пойдет домой пешком, если сгорит сарай, построит новый. Лишь мертвец не знает нужды ни в чем».

Помимо этого сколачивались противокавалерийские рогатки, часть кос организованно переделывалась под эрзац-копья и совны, деревня стучала, звенела и вообще мрачно готовилась. Гамилла приняла командование женской частью народонаселения и муштровала баб с девками на быстрое тушение пожаров. Детей увели в лес, а также растасовали по близлежащим селениям, у кого там были родственники.

Над всем предприятием незримо витал дух некой обреченности, мрачного ожидания беды — «займем себя чем-нибудь, чтобы не бояться». Поэтому Елена с большим удовольствием отвлеклась, слушая песню.


Сударь ты наш батюшка,

Сударь, наш заступничек,

А ведь каша-то выйдет солона?

— Солона, матушка, солона,

Солона, сударыня, солона!


Сударь ты наш батюшка,

Сударь, наш заступничек,

Да кто ж будет ее расхлебывать?

— Детушки, матушка, детушки,

Детушки, сударыня, детушки!


Когда последний куплет растворился в пыльном воздухе, другой голос, теперь уже мальчишеский, залихватски начал:


Девка бросилась бежать.

Дед за ней, за косу хвать!

Как спьяна глазища палить,

Сам кряхтит, а на земь валить!


Песня оборвалась звуком могучей затрещины и возмущенным криком «дядь, ты чего⁈». Злобное бормотание старшего поколения, охраняющего нравственность, Елена слушать уже не стала. Она двинулась по центральной улице, которая подсохла за теплые дни и, будучи утоптанной сотнями тысяч шагов, казалась твердой как бетон. Навстречу спешил Гаваль, держащий связку длинных прутьев. Кажется, это называлось «фашиной» и должно было пойти на укрепление очередного участка стены.

Глядя на юношу женщина испытала не слишком сильный, но вполне ощутимый укол сострадания. Менестрель по ходу странствия оброс, исцарапался, обтрепался и в целом стал похож на обычного маргинала. Бороду музыкант не брил, ссылаясь на то, что тупое лезвие царапает щеки, от чего потом физиономия горит, а заточить бритву как следует можно лишь в городе, у правильного точильщика и на хорошем круге.

Тут надо сказать, что вид красивого молодого человека, переживающего не лучшие дни, вкупе со взглядом побитого лисенка неотразимо действовал на сельских дам, особенно вдов, которых в деревне имелось немало, в том числе довольно пригожих. Многие готовы были (потихоньку, разумеется, лишь бы никто не увидел открыто) обогреть и пожалеть страдальца, неоднократно, разными способами. К чести менестреля, он и без всяких угроз со стороны коллег понимал, чем вероятнее всего закончится подобное приключение и потому шарахался от женского пола как святой от дьявольских искушений. Елене было интересно, насколько хватит решимости Гаваля и сможет ли он законспирироваться, как следует. А также — не дезертирует ли юный музыкант и певец вслед за Шапюйи, который свинтил почти сразу же, как было принято решение о предварительной договоренности с деревенскими. Но интерес имел характер отстраненный, общетеоретический. И так хватало занятий, прямо скажем. Есть менестрель, нет менестреля — сейчас это малозначимо. Требовались люди с оружием и соответствующими навыками.

Елена сделала остановку, испив свежей воды из мятой оловянной кружки. Вода была колодезная, поэтому женщина не стала заморачиваться с кипячением. От холода заломило зубы и прояснилось в голове.

Путь женщины лежал к центру, в дом старосты, где естественным образом обустроились штаб, казарма и, наверное, полевой госпиталь. Во всяком случае, лекарка надеялась на это, превозмогая сопротивление жителей. Будучи традиционалистами, живущими по принципу «что годилось отцам и дедам, то хорошо для нас», они со всей искренностью не понимали, чего хочет странная рыжая баба с непокрытой головой. Есть костоправ, он живет наособицу, все знают, где его хижина. Туда сносили увечных, хворых и раненых много лет, зачем обустраивать новое и отдельное место? Что значит «тащить короче», если деревня проходится неспешным шагом из конца в конец за время, потребное для чтения трех полуденных молитв? Как понимать «самое защищенное место», если обороняться намерена вся деревня, будучи единым целым?

Притом селяне отнюдь не являлись тупыми или ограниченными, просто мыслили они в иной системе координат. Но Елену все равно не покидало желание взять дрын побольше и бить по пустым головам, чтобы тряслись бороденки.

За время короткого пути женщина еще раз перебрала в уме новые знания касательно организации сельской жизни. Прежде Елена была уверена, что деревня есть деревня, разделяются они на большие и малые, а дальше уже «город». Разумеется, все и тут оказалось сложнее.

Починок, выселок — так называлось вновь возникшее сельское селение, постоянно действующая артель, например рыболовецкая. Он же хутор. Это был низовой уровень, с которого начинали собираться подати, а также велись записи в церковных книгах.

Поселок — все еще относительно малое поселение, развившееся из починка. Явление временное и обычно малоучитываемое, потому что поселок обычно или распадался, или переходил на следующий уровень развития.

Деревня — уже полноценный населенный пункт, способный обеспечивать сам себя на принципах натурального хозяйства или добирая нехватку чего-либо торговлей и обменом. От деревни ожидается, что у нее будет хотя бы капличка, сюда время от времени заходит священник, есть учетные книги, которые должны храниться и вестись добросовестно.

Собственно деревня, коей по инициативе лекарки подрядилась оказывать вспомоществование компания Артиго, носила поэтическое наименование, которое на русский язык можно было примерно перевести как «Чернуха». Здесь имелось целых три значения — тучная, «черная» земля, много «черной» работы, а также темные воды цепи крошечных озер, заиленных до полной непригодности к питью, зато богатых рыбой на корм скоту. Списочное население Чернухи составляло 339 человек, объединенных в 74 «очага», с которых собственно и брались подати, в первую очередь церковная двадцатина, пять грошей «на господскую защиту», соляная пошлина в казну короля и так далее.

Чернухе оставалось чуть-чуть до статуса настоящего «села», то есть собственная церковь и постоянно действующий поп. Собственно им давно уж следовало появиться, все же три сотни человек — это много, бывали городки такой населенности, но как-то все не везло. То мор, то пожар и прочие неприятности.

На попытке выучить административную систему дальше села и понять, чем волость отличается от графства, а байль от шатлена, у Елены просто закончился разум, осталось лишь понимание чертовской запутанности. Но разбираться с этим все же придется, не сегодня, так завтра. Город городом, но сельское хозяйство — основа жизни материка. Село дает провиант, а также людей, потому что с демографической точки зрения всякий большой город Ойкумены являлся могильником, в котором смертность ощутимо превышала естественный прирост населения. Ежели Несмешная армия, в самом деле, начнет бороться за власть хотя бы в масштабах уезда — никак не обойтись без понимания жизни на земле.

Однако добраться до штаба-госпиталя женщине оказалось не суждено. Тревожно зазвенел колокол «вороньего гнезда», извещая о появлении незваных гостей.

Началось, мрачно подумала Елена.

Черт возьми, что делать то⁉ Как обычно, в голове запрыгал калейдоскоп стремительных мыслей о том, что можно и нужно было бы сделать, однако не смогли, не успели, а то и не подумали. Совсем как при родах баронессы Лекюйе. Тогда чудом пронесло, а вот что будет теперь?..

Мимо прошел Раньян, суровый, сдержанный, недовольный. После большого толковища с деревенским самоуправлением, у бретера и лекарки, прямо скажем, все разладилось. Оба чувствовали одновременно и вину, и злость на партнера, который не понимает очевидных вещей. Плюс гордость, не позволяющая склонить голову перед кем-либо. Отношения любовников, что называется, «встали на паузу» с хорошей перспективой закончиться плохо и насовсем.

Бретер махнул рукой, призывая женщину за собой, кратко пояснил, сохраняя мину сердитого недовольства:

— Помощь пришла. Идем к воротам.

Елена выдохнула с облегчением, склонила голову, желая скрыть выражение глуповатого счастья. Может быть, вышло, а может, и нет. Дальше они зашагали бок о бок, одинаково держа руки на оголовьях мечей.

Там, где забор был покрепче и повыше, на внутренней стороне имелись подмостки. Взбежав на шаткую доску, Елена осмотрелась и обнаружила на дороге колонну из кавалериста, семи-восьми пеших людей, а также телеги. Шли неторопливо, чуть ли не вразвалочку, только всадник держался напряженно, едва ли не встав на стременах. Еще дальше виднелась вторая группа, поменьше и побыстрее. Выходило так, что вновь прибывшие достигнут ворот с разницей этак в четверть часа. Интересно, это две разных группы или одна разделившаяся?

Крестьяне собирались, вооружаясь, кто как может. Объединялись в кучки, тревожно шептались и вообще пребывали в страхе, несмотря на увещевания деревенского правления, особенно межевого. Глядя на это Елена явственно понимала, отчего сельский человек — естественная и беззащитная пожива для бандита и вообще опытного бойца с оружием.

Накануне женщина долго выспрашивала Марьядека — получится ли как-то соорудить из «чернуховских» сколь-нибудь приличное ополчение? Из относительно пригодных к бою можно было организовать силу, по крайней мере, двукратно большую чем «живодерский» сброд. Но браконьер стоял на своем категорично — нет, сие невозможно никаким образом. Для начала упражнения с оружием требуют много времени, а жизнь крестьянина — изнурительный труд без просвета и перерывов. Но даже если бы удалось организовать учебный процесс, уйдет недели две лишь на то, чтобы выдрессировать хотя бы полсотни новобранцев на удержание строя и более-менее слаженное удержание кольев. А затем все разбегутся при первом же столкновении, как только прольется кровь. Самое большее, что могут селяне — удерживать частокол, бросать камни, не позволять бандитам ворваться в деревню. Если злодеи пробьются внутрь — конец, останавливать их будет некому.

Знай Елена все это раньше, понимай воинственная лекарка невозможность превратить селян в боевой отряд, решимость творить добро сильно убавилась бы. Вообще задумка организовать «Семь самураев» подручными средствами уже не казалась такой здоровой и правильной, как в начале предприятия. Риски оказывались ярче и яснее, а профит становился все более условным. Самое главное — лекарка теперь отчетливо понимала нехитрую истину, которая чуть раньше представлялась не столь очевидной — на кон поставлена жизнь настоящих, не абстрактных людей. И без согласования с этими самыми людьми. Червь сомнений грыз Елену все сильнее и сильнее. Оставалось утешаться тем, что, в конце концов, никто не обещал драться по-настоящему, а в крайнем случае всегда можно было последовать примеру сбежавших охранников и Шапюйи.

— Ловушка? — отрывисто спросила Гамилла.

— Нет, — помотал кудлатой головой десятский, который по роду занятий больше всего общался с господами. — Этих я знаю. Баронские. Ну…

Он замялся, и арбалетчица столь же резко подстегнула:

— Что?

— Как сказать то… — деревенский казначей понурился и уточнил. — Ну… Лучших баронских воинов не видать.

— Ясно, — Гамилла отвернулась, стиснув зубы, сосредоточившись на подходящей компании. За спинами орал межевой, приказывая наблюдателям пялиться в оба на все стороны, а то мало ли что.

Чем ближе подходила колонна, тем разнообразнее становилась реакция встречающих, причем энтузиазм в наборе эмоций занимал едва ли не последнее место. Елена уже привыкла, что дружины провинциального дворянства снаряжением и выучкой, прямо скажем, не блещут, однако пришедший отряд выделялся буквально демонстративной бедностью и производил впечатление эпической профанации. Лошадь, сиротливо тянущая телегу с припасами и копьями, готова была пасть замертво на каждом шагу. Другая с тем же понурым видом тащила всадника — юношу, почти мальчишку, что казался немногим старше Артиго, только выше и костлявее. Быстрый перебор в картотеке памяти Елены дал результат — да, тот самый парень, что сопровождал барона и обвинял Армию в самозванстве. Про себя женщина сразу обозвала мальчишку «рыцаренком», он старательно вытягивался в длину, расправлял худые плечи, гордо задирая голову. Учитывая, что из доспехов на парне имелась лишь железная шапка, собранная из клиньев на заклепках (подобный колпак в том же Пайте надел бы только ночной стражник, и то, смущаясь) — выглядел юный воитель донельзя комично.

Остальные «воины» были столь же колоритны. Рядом с конем шагал, перебирая коротенькими ножками, бочонкообразный дядька с лицом, на котором отметились десятилетия хмельной жизни, а также многодневная щетина, все никак не желающая превратиться в бороду. Далее шел крепкий, плотно сбитый мужчина с длинными, по самые плечи, волосами, а также глазами, круглыми, как у совы. Благодаря взгляду навыкате он казался христианским мучеником, который вот-вот начнет проповедовать конец света и праведность мучительной погибели. На контрасте с «проповедником» его сосед — и так высокий, едва ли не ровня Бьярну — казался еще длиннее. Больше всего «длинный» походил на крестьянского парня с наивным взглядом и готовностью удивляться всему, что встретится на пути. Впрочем, он единственный, у кого был меч, а более-менее искушенный взгляд Елены отметил собранность, точность движений, характерную для достаточно опытного воина. Быть может, барон прислал все-таки не совсем уж отъявленный человеческий мусор…

О следующем бойце было нечего сказать, кроме того, что он худ, вооружен короткой и древней алебардой, а лицо скрывается под шляпой.

Шестой щеголял бородой, настоящим рыцарским шлемом с подъемным забралом и очками на витом шнурке. Елена предположила бы, что шлем сделан из кожи, а также проклеенных тряпок, в оправе же отсутствуют стекла. Хотя на таком расстоянии можно и ошибиться.

Седьмой воин, пожалуй, казался наиболее странным, чужеродным в колонне. Не благодаря каким-то внешним атрибутам или вызывающе нищенской амуниции, все проще — у него было очень доброе, открытое лицо. Сначала Елена подумала, что солдат просто слабоумен, затем пригляделась и решила, что вряд ли. Всего лишь хорошая физиономия с доброжелательной улыбкой и приязненным взглядом ярко-голубых глаз.

За телегой опять же своим ходом бодро «чапали» две женщины, похожие на типичных маркитанток, но без многочисленных украшений и ярких висюлек, а также хищных оскалов и взглядов, характерных для спутниц вооруженного сброда. Одна постарше, другая помоложе, однако явно не сестры и не мать с дочкой. Очевидно, подруги или жены кого-то из отряда.

Замыкал колонну толстяк циклопических для Ойкумены размеров, Елена дала бы ему, по крайней мере, три «крючных» мешка веса, то есть килограммов сто двадцать, а может и больше. Несуразный жиртрест щеголял шлемом-черепником, который был похож на чашу мультиварки, к тому же нахлобучен поверх банданы из куска небеленого полотна. Даже невзыскательный взгляд подсказывал, что шлем веревочный и лишь крашен «под железо». Елена тут же прозвала замыкающего «Мультиварио» и решила узнать, где толстяк ухитряется выжирать столько калорий.

Остановившись перед запертыми воротами, рыцаренок выпрямился еще больше, так, что длинный нос задрался едва ли не в небеса. И с гордостью провозгласил:

— Я Арнцен-младший из Бертрабов! Всадник в шестом поколении, будущий господин родовых владений, ограниченных межевыми камнями по старинным договорам и справедливым традициям! Требую открыть ворота и немедленно сообщить, где находятся злодеи, коих нам следует повергать!

Елена ожидала, что Гамилла сейчас вновь представится за отсутствующего Артиго, но арбалетчица внезапно уточнила:

— Извольте сообщить, вы посвящены в рыцари? Отец назвал вас шестым всадником? Провозгласил наследником перед друзьями, вассалами, а также сюзереном или его доверенным представителем?

Юноша жутко смутился, запунцовел, как девственник, которому показали через разрез в юбке красивую ножку до самого колена. Сипло, враз потеряв голос, ответил:

— Увы, нет. Не удостоился такой чести… покамест.

— Понятно, — многозначительно вымолвила госпожа стрел, и Елена поневоле восхитилась, как женщина с татуировкой изящно, безукоризненно посадила на задницу пафосного мальчишку, показав, кто здесь главный и какая цена его «требую!».

— У меня письмо от почтенного батюшки! — уже более человеческим голосом вымолвил Арнцен-младший. — Оно предназначается некой Хелинде и касается защиты наших арендаторов. Кто из вас означенная Хелинда?

— Прошу обождать несколько минут, — с той же холодной вежливостью попросила Гамилла. — За нашим господином уже послали. Мы не можем читать столь важные письма без его присмотра.

— Ну, хоть ворота откройте, — сквозь зубы попросил рыцаренок.

— На то должен быть приказ господина, — непреклонно стояла на своем Гамилла.

Между тем приблизилась вторая, меньшая компания. Глядя на нее Марьядек цыкнул зубом и пробормотал себе под нос, однако достаточно громко, без капли уважения к сословию:

— Что-то множатся тут благородные, ползут чисто блохи на тепло…

Прибывшая на выручку баронская компания была, как написано выше, колоритна донельзя, однако новая персона уделала всех мизинцем. На мгновение лекарке показалось, что она в каком-то дурном сериале, куда действующих лиц суют по принципу «чего бы еще придумать нетаковского!».

Флегматичный конь — не кляча какая-нибудь, а серьезный, внушительный зверь угольно-черного цвета неторопливо перебирал ногами, при этом, хотя животное, в самом деле, казалось старым, не было в нем дряхлости, ощущения, что скоро придет час отправиться на бойню. Елена поневоле улыбнулась, поняв, что безымянная скотинка больше всего напоминает звероморфного Кадфаля — немолодой, но сильный, драки сам не ищет без причины, однако в любой момент готов приложить от всей широкой души.

На коне восседал кубический мужчина, в буквальном смысле — казалось, что он одинаково широк по всем координатам. Елене в прошлой жизни довелось видеть картины с аглицким королем Генрихом VIII, и больше всего монументальный всадник походил на известного погубителя жен. Или на гнома из трилогии мистера Джексона, но с более короткой и расчесанной бородой. Мужик был одет как изрядно поиздержавшийся наемник, то есть дорого, цветасто (белый, синий, красный, пышные буфы и так далее), но с многочисленными заплатками, вставками, криво наложенными швами. Однако на шее висела дворянская цепь из серебра, которая даже казалась подлинной. У седла болтался на перевязи вполне рабочий и эффектно выглядящий меч «пробойник» сродни тому, каким пользовался на Пустошах Раньян. Да и кинжал в ножнах поперек широченного пуза имел рукоять, выложенную серебряной проволокой. То есть конник либо знавал более сытые времена, либо четко понимал грань, за которую опускаться нельзя ни в коем случае — лучше голодать, чем пропить оружие.

Коротко стриженую голову перекрещивало несколько шрамов, а лицо имело сизовато-бурый цвет, предательски сообщая о многодневном запое или хроническом злоупотреблении крепленым вином. Маленькие поросячьи глазки сошлись в одну точку, словно их владелец двигался «на автопилоте». За всадником деловито стучал копытцами симпатичный ослик, груженный как ломовая лошадь, и шел слуга, достаточно молодой парень примерно одного возраста с Гавалем. На карикатурно вытянутом лице парня застыло непреходящее чувство меланхолии и грусти вселенского размаха.

— Чучело, — решил вслух Марьядек, впрочем тихо, чтобы не услышал всадник.

— Может и чучело, — строго поправил Раньян. — Только ему лет пятьдесят, не меньше, и путешествует сам-двое по опасным краям. Но до сих пор живой. Это о чем-то да говорит.

— Ну-у-у… Да, — вынужден был согласиться браконьер-пикинер.

— Конь, — вставила Гамилла, прищурившись. — Посмотрите на коня.

— А что с ним? — не поняла Елена.

— Это дестрие, — с толикой снисходительность объяснила дворянка. — Настоящий. Не чистокровный, на развод не годится, однако любому кавалеру не зазорно сесть.

— Сколько может стоить? — поинтересовалась лекарка.

— Пятнадцать золотых, самое меньшее, — без раздумий ответила Гамилла.

— Не дорого ли? Староват для полного барда и всадника в доспехе, — негромко усомнился Раньян.

— Да, но для турнира или короткого боя самое то. Хороший опытный конь — три четверти успеха.

Колонна прибывших первыми сдвинулась к обочине от греха подальше, пропуская сизого кавалера на черном дестрие. Даже рыцаренок, пыжившийся демонстрировать гордость и благородное достоинство, зачарованно смотрел на «Генриха». Конь, добредя до ворот, выучено замер и стукнул передним копытом в утоптанную до каменной твердости землю, совсем как умная собака, подающая сигнал хозяину. Всадник дернулся, осоловело качнул головой, вращая глазами как хамелеон, вразнобой. Вблизи стало заметно, что мужик действительно толст, едва ли не шире «Мультиварио», однако жирность скорее как у штангиста — фигура тяжелая, но мощная, с хорошо развитыми мышцами под салом.

Дварф, подумала Елена, ну точно дварф. Или медведь.

«Дварф» тем временем сфокусировал взгляд и прошелся им вокруг. Оглядел колонну баронской поддержки, затем громко сообщил граду и миру:

— Гы! Быдлы!

Пешие вроде бы не обиделись, зачарованные эпической картиной, а может привыкли к презрительному отношению со стороны благородной сволочи.

«Дварф» тем временем посмотрел на рыцаренка, громко икнул и добавил:

— Мое почтение! Ик… Во!

Он качнулся в седле, испуская волны чудовищного перегара, от которого Елена тут же вспомнила старые легенды про самозагорающихся людей, пропитанных алкоголем.

— Все интереснее и интереснее, — сказал Раньян. — Но как здесь оказалась эта бочка?

— Э! — громко проворчал в пустоту кубический человек. — Сам бочка! И эта… тоже быдла!

Он резко махнул рукой, придавая сказанному вес и окончательность суждения. Раньян хмыкнул, не в силах сдержать улыбку. Очень уж забавным казался пузан, хоть и сыплющий оскорблениями.

«Дварф» тем временем привстал на стременах и трубным гласом провозгласил:

— Я барон…

Он осекся, рухнул обратно в седло, так что конь аж присел малость. Всадник горестно качнул головой, затем с обезоруживающей откровенностью развел руками, бормоча:

— Забыл… Ну, вот, опять… Слышь! Помогай, быдла… не зря ж я тебе плачу.

— Не платите, — тихонько сообщил депрессивный слуга. — Только обещаете.

— Зато кормлю! — резонно возразил безымянный «дварф». — А будешь выеживаться — и обещать перестану! Так что, напоминай, какой я нынче барон… Согласно заветам старых предков и… все такое…

Он пошатнулся в седле, махнул сосискообразными пальцами, будто хватаясь за воздух, и громогласно пожаловался:

— Не видишь, быдла дикая, тут бла-а-ародные люди. А ты сволочь университетская. Выгоню, с голоду подохнешь.

— Точно университет? — окликнул меланхолика Гаваль.

— Точно, — кивнул тот. — Только недоучился.

— Бывает, — вздохнул менестрель.

Барон без имени хотел пнуть слугу в спину, чтобы добавить энтузиазма, но вновь опасно качнулся и отвлекся, пытаясь сохранить равновесие. Студиоз-недоучка подошел ближе к воротам, глядя снизу вверх, и, вместо ожидаемого представления, негромко попросил:

— Наймите нас, а? Недорого возьмем. И боец отменный… Хоть выглядит неказисто.

— Казисто! — проорал барон, который, надо полагать, тугим ухом не страдал. — Самый казистый меч и конь по эту сторону реки! Как там ее… тоже забыл… Не, и не знал, бо запоминать ненужное брезгую! У меня для этого ты есть, бесполезный книгочей.

Он втащил из-за широкого пояса мятый берет и пару мгновений задумчиво смотрел на головной убор с видом человека, ищущего, куда бы высморкаться.

— А копье? — едва сдерживая смех, уточнила Гамилла. — Меч есть, конь есть, где же копье?

— Не конь, а Барабан! Он мне как… ик! брат. На собственных руках выкормил и вырастил! А копье было! — с готовностью кивнул «дварф», и борода колыхнулась как огромная мочалка. — Но давно. Я там… где-то… далеко в общем, одних быдлов защищать подрядился, эти чудозвоны навострячили винокурню, да и обнесли всю округу на зерно.

Барон тяжело вздохнул, вытер беретом потное лицо и напялил на макушку.

— Зерно? — удивился вполголоса Марьядек.

— «Мертвая вода», — предположила Елена. — Водка. Ее лучше всего гнать из зерна.

— Во! — барон поднял толстый палец к небу. — То есть я их сначала покрошил… мудаки меня грабануть решили на лесной тропке. Гы! Смешно было. А потом наняли. Расколотить пару дурных черепушек — вот и рекомендация для черепушек целых! Не, ну смешно же?

— Обхохотаться, — согласилась Елена.

— Ну вот… там копье по ходу и закончилось… Но уже потом. Когда городские пришли предъявы кидать. Или монастырские? Да, вроде поповские быдлы. Не, точно кто-то приходил. В общем, было копье. Хорошее… из четвертинок продольно «винтом» клееное… А теперь нет больше копья. Суи, скотина хлевная! Свин дикий и щетинистый…

Барон всхлипнул от жалости то ли к себе, то ли утраченному оружию. При упоминании «поповских быдлов» Кадфаль скривился, но промолчал. Бьярн же наоборот, неприкрыто ухмылялся, наслаждаясь внезапным представлением.

— Возьмем провиантом, если денег нет, — добавил переговорщик, сминая просительно колпак, прижатый к груди обеими руками.

Дестрие по имени Барабан перебрал ногами, совсем по-человечески вздохнул. Задремавший было «дварф» встрепенулся и немузыкально заорал, кажется, забыв, где находится:


Богом брошенный край, разоренный войной.

От конских подков ржавым облаком пыль.

Волчьей песней разносится ветер чумной,

Выдыхая из глотки болотную гниль.


За горбатой горой барабанная дробь,

Перекличка рожков и звучание флейт.

Вот, глядите! Смеющихся всадников строй

И, смеясь, их встречает беззубая Смерть.


— Эх, душевно поет, — прокомментировал Бьярн, вытирая заслезившийся глаз. То ли соринка попала, то ли ностальгия прошибла. Сизый же допел, вновь опасно качаясь из стороны в сторону:


Под язвительный говор крикливых ворон

Сотней копий щетинится загнанный день.

Щедро платят монету король и барон

За горячую кровь из разрубленных вен.


На одежде моей — изумруд и янтарь,

На мятежной душе — золотая тоска.

Я небрежно бросаю мешок с серебром,

Что развеет ночами печаль старика.


Бьярн, ухмыляясь в обвислые усы, закончил:


До утра будет слушать не спящий трактир,

Что за желтый металл нам и смерть нипочем.

Ненасытных кошелей зияние дыр

Мы заполним, сражаясь копьем и мечом.


Затем добавил:

— Барон бароном, но песня-то наемническая. Даже ловаг такую петь не стал бы ни за какие коврижки.

— Чтоб хоть чуть-чуть согреться, в кабак лежит путь мой, — пробормотал «дварф» в полудреме. — Туда с сумою полной, обратно же с пустой…

— Нет, барон настоящий, — качнул головой слуга, не обращая внимания на господина, судя по всему, такие эскапады студенту были привычны. — Только бедный. И пьет. У него ребенок в городе, учится на правоведа. Так что живет господин с клинка и засылает в университет.

— А, — понимающе кивнул Бьярн. — Все в сына вкладывает? На сытую старость вложение? А учеба нынче дорогая.

— Дочка, — понизив голос, уведомил депрессивный. — Для нее все дороже.

Женщина-юрист, изумилась Елена. Интересно! Она много слышала о том, что правоведение чуть ли не единственная стезя, где могла проявить себя самостоятельная женщина, желающая биться за место под солнцем наравне с мужчинами. Однако доселе таковых не встречала, как-то не везло.

— Подстава? — предположил подозрительный Марьядек. — «Живодеры» выслали вперед лазутчика, мы его приветим, а он в спину разом вдарит.

— Возможно, — согласился Бьярн. — Но у бандитов не бывает столь хороших коней. Слишком ценная добыча, ее стараются в монету обратить поскорее.

— Вы про банду? — живо уточнил студиоз, и все разом подобрались. — Мы их опережаем на день или два. Потому и спешим. Вы точно их ждать не захотите, а всякий годный боец по дороге не лишний. Так что, возвращаюсь к предложению о найме.

— Золота! — дурным гласом возопил барон. — Хочу золота! На крайняк соглашусь на серебро, но доброй чеканки! Можно и медь! Но много! Чтобы не поднять!

Он снова икнул, закачался в седле. Конь терпеливо и мудро сносил издевательство хозяина.

— Согласимся на долю в кормлении с овсом для животных. И мешок зерна, — тихо предложил слуга. — Соглашайтесь, с ним действительно спокойнее будет. Днем почти не пьет и вообще боевитый господин.

Елена в очередной раз ощутила на себе несколько внимательных взглядов — от нее ждали решения. Вот пришел дурной пьяница, сквернослов и, похоже, обыкновенный дурак с родословной. Но… конный воин. Барон с дестрие-полукровкой и рыцаренок — наверное, можно считать их за одного кавалера или даже полтора. Против четырех у противника. Кисло, прямо скажем, но без «дварфа» счет будет уже четыре против одной второй или даже ноля.

— Но позвольте! — впервые с начала удивительной сцены у рыцаренка прорезался голос. — Как же ценз⁉ Как же необходимость вести образ жизни, приличествующий благородному состоянию? Кто ему не соответствует, тот… бетьяр! Господа, вы же не хотите сказать, что готовы связаться с… с… — он даже поперхнулся на противном слове. — Рыцарем-разбойником!

И в самом деле, согласилась про себя Елена, хорошо помнившая печальную историю с полунищим фрельсом и дочкой. Там неспособность снарядиться по соответствующему образцу вылилась в трагедию. Но «дварф», похоже, с легкостью плевал на все цензы и правила. Кстати, и шестой кавалер тоже не очень-то походил на блестящего аристократа при доспехе и хотя бы двух конях, так что чья бы корова…

— Сам дурак, — не открывая глаз, буркнул то ли самозваный, то ли настоящий барон. — И мелкобздей. Пощебечи мне тут, пинками прогоню вокруг забора. Свиненок мелкий. Ты военный поход сначала отбарабань хотя бы пажом. И чтоб господин тебе сладкий попец не прошуровал невзначай за отсутствием девок под рукой. Потом хрюкать на меня будешь!

Пехотинцы все, как один потупились, надвинули глубже шлемы и шляпы, скрывая ухмылки со смешками. Лишь тот, у которого был открытый и добрый взгляд, укоризненно качал головой, порицая дурные слова. Юноша побледнел, затем посинел, в конце концов, приобрел некий фиолетово-помидорный оттенок, и Елена даже испугалась — не хватил бы удар молодого защитника. Далее со всей очевидностью должен был последовать вызов или сразу нападение, поскольку таких слов не то, что кавалер, просто мужчина с оружием спустить не мог, тем более принародно. Но в критический момент, когда вот-вот должно было начаться смертоубийство, барон со всхлипом рыгнул, часто заглотал воздух и торопливо защелкал пальцами, привлекая внимание слуги. Тот привычно шагнул вбок, чтобы оказаться с наветренной стороны, и заученно протараторил:

— Все дальнейшее суть лишь признак и явление телесной слабости. И ни в коей мере не является оскорблением или демонстрацией неуважения к присутствующим особам. Независимо от их происхождения и чистоты крови. Почтенный господин Кост Дьедонне заранее приносит извинения и…

— БУЭЭЭЭЭ!!! — протяжно вырвалось из глотки барона, и благородный Дьедонне начал блевать прямо с коня.

Половина свидетелей уже открыто смеялась, скорее непристойно ржала. Вторая обалдевала. Рыцаренок, по-прежнему иссиня-бордовый, растерянно двигал челюстью, не понимая, что следует делать человеку чести в столь неоднозначной ситуации, позволительно ли начать убивать оскорбителя, неспособного ответить должным образом. Елена с удовольствием присоединилась бы к веселью, но в голове крутилась мысль: в «Самураях» такого паноптикума и цирка на конной тяге и близко не было. Интересно, это Армии сказочно не повезло? Или так и вершатся значимые дела — смех сквозь слезы, дурость на глупости?

— Ладно, — решила она. — Почтенного господина за ворота не пустим. Отлежится в сарае, утром покажем девчонке. Если не признает как злодея, будет, о чем поговорить.

Слуга кивнул, соглашаясь, судя по чуть менее грустному виду, он и на то не рассчитывал.

— Но моя честь! — петухом возопил рыцаренок. — Оскорбление!

— А вы… — женщина посмотрела на пешую колонну и юного кавалера. — Сочтетесь после. Если пожелаете. Как известно, за пьяный язык сам черт дергает…

Опустошивший не бесконечную, но крайне объемную утробу Дьедонне, наконец, свалился с Барабана, ворча под нос «что-то я притомился». Конь, будто разумный и наученный горьким опытом, даже немного присел, чтобы облегчить хозяину встречу с землей. Слуга тяжело вздохнул и отправился помогать работодателю, который прямо в подсохшей грязи сонно бормотал что-то про постель и попону боевого коня.

— … а Господь учит милосердию к павшим, — закончила мысль Елена, стараясь дышать ртом. — Давайте, что ли, представимся тогда, как следует. Я Хелинда с-с… фамилию пока опустим. Покажите письмо и добро пожаловать.

* * *

Барон поет песню Дениса Кутейникова о ландскнехтах, но в моей серьезной обработке. Изначально речь о ландскнехтах, я переделал их во всадников.

Все описанные воители списаны с персонажей «Павии». Их образы будут явлены в свое время:-))


## Глава 15

Глава 15


гаспжа гврть имя нада писть крупной буквы

Хль Витора Арто

мы сумраи гаспжа Хль так назвл мы нас

сумраи храбые но я не сумраи я не храбаа не вон

не вон вон воен воин

гаспжа говрть не воин тоже хрош полезна

ружие убиват ум тоже убиваь Хль говорть

Я буду умныть

мня бижали бжа абиж мня мен меня

били больн больна больноо меня обижали нльзя боше

я буду сумраи не ружие я буду сумраи как ум

Я Витора Я буду учись кто абиж мня Я стану умном бить

на смерт


Опись АА105062, текст 5

* * *

Гаваль уже изрядно устал от стука дерева, лязга металла и прочих звуков, которые больше сгодились бы военному лагерю. Однако приходилось сидеть и работать, поскольку военные заботы требовали записей. Сколько бойцов, чем вооружены, кто где стоит и за что ответственен. Менестрель, волею Хель и Артиго произведенный в комиссары-картографы, честно старался запомнить новоприбывшее воинство, делая краткие заметки на клочке пергамента, который был затерт настолько, что ни к чему приличному непригоден. В самый раз отмечать солдатскую сволочь, «быдлопадлоскотопихоту», ежели по Бьярну.

Арнцен Бертраб. Глуповат, вернее слишком уж юн и малоопытен. Не рыцарь и даже не оруженосец, фактически просто мальчишка на лошади. Но вроде бы первый и признанный сын пятого барона, не бастард какой-нибудь.

«Дядька» — спутник юного кавалера, не слуга, не холоп, но именно «боевой друг». Судя по кое-каким обмолвкам, действительно родной дядя Арнцена, только, в отличие от отца, незаконнорожденный, от безвестной крестьянской девушки. Дело в общем житейское — два единокровных брата, одному достается все, а другого не гонят со двора и на праздники дозволяют сесть у краешка господского стола, на том привилегии заканчиваются. Тем удивительнее, что «Дядька» племянника, судя по всему, искренне любил и опекал. Хотя может и притворяется… Кто их разберет, этих провинциальных дворянчиков с их убогими двориками.

Следом шли два брата — Колине и Маргатти. Колине был похож на сову и праведника одновременно, а Маргатти высокий, едва ли не с Бьярна длиной. Оба наемники, которые по неким причинам решили, что глухие задворки для них куда лучше городов и резиденций состоятельных землевладельцев. Это подразумевало наличие тяжких грехов и, скорее всего, приговора с отчетливой перспективой виселицы. Но — единственные настоящие бойцы в подкреплении, присланном бароном для защиты арендаторов.

Драуг — бородатый человек с оправой от очков. Где и как он их обрел, оставалось загадкой, зачем безделушка требовалась неграмотному солдату — Бог знает. Больше об этом человеке Гавалю сказать было нечего, пока, во всяком случае.

Пульрх — странный мужичок с невероятно чистыми, яркими глазами, а также удивительно добрым нравом. Судя по тому, что видел менестрель, светлоокого бойца его спутники по-настоящему любили, считая кем-то вроде талисмана, огоньком добра в беспросветной жизни солдата. Его благодушие и наивность служили мишенью для острот, но беззлобных. Как шутили над самим Гавалем соратники по Армии… У Пульрха имелась еще одна занимательная вещица — его собственный портрет «в три четверти», настоящий рисунок писчим углем на хорошей плотной бумаге. Кто и зачем рисовал обычного крестьянина — оставалось загадкой, сам изображенный категорически отмалчивался. Но Гаваль, как человек городской и приближенный к искусству, видел, что здесь была приложена мастерская рука, неизвестный живописец хотел изобразить именно Пульрха. Тот рисунок берег, постоянно хранил на груди в конверте из тонкой, хорошо выделанной кожи.

Обух имел щегольскую, по-господски стриженую бородку с усами, а еще почти не снимал глубоко посаженный шлем. Говорил редко и мало, с ярко выраженным акцентом юго-востока. Если Колине и Маргатти очень пристойно владели топором и мечом, то немногословный Обух считался неплохим алебардистом, судя по ухваткам — служил в настоящем войске, где бойцов худо-бедно учили единообразным действиям в линии. Имя это или прозвище — «Обух» — осталось неизвестным.

И восьмой — Готлиб, именуемый «Писарем». Толстяк, глядя на которого, Хель странно улыбалась, будто жирняга ей напоминал что-то крайне забавное. Несмотря на прозвище, означенный Писарь был неграмотен и по большому счету мог лишь поглощать еду в каких-то невероятных количествах. Самое забавное — он как-то ухитрялся изыскивать провиант, да еще без воровства.

Имена сопутствующих дам Гаваль записал, как услышал — «Мара» и «Лара». Они были законными женами братьев-наемников и выполняли крайне важную роль мастеров на все руки. Могли с равной легкостью и править кособокой телегой, и готовить, и чинить любое снаряжение кроме доспехов. Хель, оценив это, проворчала что-то вроде «тыльное обеспечение», и ремарка едва не вызвала скандал, поскольку женщины сразу предъявили рыжей за хамство и оскорбительные намеки насчет того, что и как обеспечивают разные тылы, то бишь зады. Но худо-бедно порешали конфликт, хоть и на повышенных тонах. Зато солдатские жены сразу нашли общий язык с Виторой.

Новоприбывших разместили, накормили, а утром следующего дня над ними взяли руководство Бьярн с Марьядеком, организуя оборону Чернухи.


Гаваль посмотрел на короткий список, состоявший главным образом из простеньких символов — чтобы легче запоминать и тратить меньше полезной площади пергамента. Глубоко задумался над увиденным. Во-первых, здесь наблюдался определенный и загадочный символизм. Восемь человек Несмешной армии (без учета Виторы), восемь человек (без учета жен), присланных бароном. Наверняка эта магия одинаковых чисел что-нибудь да значила, но Гаваль не имел ни астрологических, ни нумерологических талантов, поэтому не знал, как сие толковать. Во-вторых, шестнадцать — это уже солидно, почти настоящий военный отряд, способный заставить отступиться неизвестных «живодеров». То есть шансы на то, что Армия останется и бросит вызов бандитам, резко повысились, а Гаваль не имел никакого желания испытывать судьбу, проверяя градус трусости злодеев. В третьих…

Менестрель еще раз внимательно посмотрел на список. Увиденное настораживало и вызывало тревогу, но юноша никак не мог понять — что именно его смущает. Быстрота, с которой Бертраб-старший откликнулся на призыв о помощи. Очень скромные условия этой самой помощи, изложенные в ответном послании. Сын — первенец! — во главе отряда. Но сам отряд, разношерстный, крайне сомнительных боевых качеств. Все это никак не складывалось в единую картину… Гавалю не хватало жизненной мудрости, чтобы понять «нескладушку», и он всерьез подумал — не обратиться ли к человеку, более сведущему в делах военных? Бьярн, скажем… Хотя нет, он страшный. Но Раньян или тот же Марьядек, наверное, смогут пояснить.

С другой стороны, а нужно ли это вообще?

Он еще немного посидел и подумал, глядя вокруг из-под крыши открытой беседки. На самом деле, конечно, никакая это была не беседка, обычная мастерская для работы теплое время года. Но работа нынче остановилась, а место было удобным для того, чтобы все видеть, со всеми общаться и делать заметки, разложив необходимые принадлежности на большом чистом столе.

Гаваль тяжело вздохнул и потер лицо, чувствуя, как неприятно колется быстро густеющая борода. Отвратительно… приличный человек вообще не должен знать, что такое щетина, однако жизнь бывает сурова, и Господь испытывает людей тяжелыми событиями.

Менестрель оглянулся, на этот раз быстро, едва ли не воровато. Оставил разложенные на столе принадлежности, как было, чтобы любой увидевший подумал — хозяин отошел по делам и с минуты на минуту возвратится. Гаваль быстро, надев маску поспешной деловитости, сходил в сарай, где лежали его небогатые пожитки. Пересчет в уме добра, нажитого с Несмешной армией, помогло накрутить себя дополнительно: вот к чему приводит странствие бок о бок с неудачниками! Разумеется, вошью на аркане это никак не назвать, но, прямо скажем, человек с такими талантами вправе рассчитывать на куда большее. Мерзким, скользким червячком зашевелилась память о том, что Армия подобрала замерзающего юношу в буквальном смысле без штанов, спасла от смерти, приютила и защитила — это чего-нибудь да стоит. Но Гаваль решительно замел дурные мысли как можно дальше в подвал памяти.

Это спутники должны испытывать благодарность за то, что им выпало странствовать в обществе такого человека с будущим великого творца. Прикоснуться к великолепию — само по себе награда, за которую расплатились ничтожно и оскорбительно мало. Поэтому он, Гаваль Потон-Батлео ничего не должен временным попутчикам.

Совсем ничего!

По-прежнему держа на физиономии маску деловитой занятости, Гаваль направился к восточным воротам. Мимо прошел толстяк Писарь, жуя на ходу черный сухарик. Затем Гамилла, бок о бок с обоими братьями-наемниками. Женщина, широко размахивая руками, что-то им втолковывала, мужчины — удивительное дело! — внимательно слушали. Витора показалась из боковой улочки, груженая коромыслом с двумя большими ведрами, полными до краев. Лекарская служанка поглядела на менестреля, и Гавалю почудилось, что в глазах ее плещется не наигранное презрение. Словно безграмотная девка, неспособная даже имя свое написать внятно, прочитала намерения молодого человека как богослов Первый свиток. Юноша заторопился, шепча проклятия в адрес деревенского бабья, тупого, пригодного лишь к слепому выполнению глупых приказов.

Последней Гавалю встретилась Хель, общавшаяся с межевым по каким-то земельным вопросам. Взгляд рыжеволосой лекарки скользнул по менестрелю, и юноша враз облился холодным потом, ожидая, что его тут же остановят и будут выяснять, куда это он собрался. Но Хель почти сразу отвернулась, внемля деревенскому жителю.

Переставляя, как ходули, неверные ноги, мокрый от страха Гаваль таки дошел до ворот, где стойко нес дозор Пульрх. Здесь сложностей не предвиделось, добряк наверняка пропустит грамотея, особенно если сослаться на какое-нибудь очень важное занятие.

Гаваль с облегчением выдохнул, предвидя успешное завершение короткого, однако нервного испытания «уйди поскорее из деревни».

— Погоди, добрый странник…

В первое мгновение Гаваль не понял, что обращаются к нему. Затем говоривший ухватил юношу за рукав потрепанного кафтана, и Менестрель вздрогнул, снова перепугавшись, что замысел бегства раскрыт. Но нет. Его робко, осторожно придержала обычная селянка.

Девушке вряд ли исполнилось больше пятнадцати-шестнадцати лет, она была миленькая, веснушчатая и, судя по коротенькому завитку, выбившемуся из-под платка на голове, рыжеватая, почти как Хель, только немного темнее. Гаваль не видел ее ни среди вдов, ни в компании мужних крестьянок, и, судя по довольно приличной одежде, девчонка происходила из умеренно зажиточной семьи.

— Добрый день. Я слушаю.

Памятуя о непреходящем риске тумаков, Гаваль старался говорить преувеличенно вежливо, руки держать на виду и сохранять расстояние, чтобы, не дай Господь, не заподозрили флирт. Однако девушка сделала шажок вслед на отодвинувшимся юношей, и молодые люди вновь оказались вплотную, лицом к лицу.

— Мы погибнем?

У менестреля отвисла челюсть, настолько деловито и в то же время обреченно прозвучал вопрос. Мимо шла целая компания теток с коромыслами. За ближайшими домами Кадфаль зычно провозглашал что-то вроде проповеди, вдохновительную речь о Божьей любви, а также помощи достойным людям в борьбе с нечестивыми. У лесопильного склада Обух в компании молодых селян перебирал жерди, видимо подыскивая годные древки. Безымянный и грустный студент вел под уздцы черного Барабана, выговаривая животному как ребенку за попытку нажраться неперебранного сена, где полно крестовника. Боевой конь косился на человека, мрачно всхрапывал и демонстрировал несогласие. В общем, кругом текла жизнь, все были чем-то заняты и (пока, во всяком случае), ничто не предвещало апокалиптических ожиданий. На всю деревню пахло горячей похлебкой из проса и бобов, щедро заправленных салом — без малого два десятка вооруженных гостей требовалось хорошо кормить.

Девушка смотрела на менестреля снизу вверх и терпеливо ждала ответ. Гаваль, чтобы выиграть пару мгновений на обдумывание, поправил торбу, шмыгнул носом и почесал небритый подбородок.

— Нет, — сказал он, в конце концов, самым решительным голосом, на какой был способен.

Девушка моргнула карими глазами, в которых не имелось ни сказочной бездонности, ни выразительности, лишь доверчивая наивность, как у олененка. Гаваль ощутил укол неудобства, происходящего из накрепко заученных добродетелей истинно верующего. Юноше захотелось утешить это создание, погрязшее в убожестве сельской жизни, обреченное на беспросветный тяжкий труд и вечный страх перед чужим своеволием.

— Нет, — повторил он еще решительнее. — Мы не позволим.

— Правда? — с прежней наивной бесхитростностью уточнила девушка.

В душе Гаваля происходило непонятное, этакое бурление и коловращение, похожие на угрызения совести. Юноша повторял себе, что не обязан крестьянам никак и ничем, а без ответственности не может быть и сомнений. Но при виде больших темных глаз обычной селянки в простом платьице и зеленом платке безупречная рассудочная логика давала сбой. Живой разум и яркое воображение Гаваля тут же рисовали картины того, что осатаневшая солдатня будет творить с такими вот девчонками, когда ворвется в Чернуху, сокрушив невеликую силу обороняющихся.

— Честное слово, — пообещал он и добавил после краткого мига сомнений. — Мы не позволим. Господин Ар… наш господин очень храбр, его воины… мы сильны и доблестны.

Она улыбнулась все с той же наивной бесхитростностью, как человек, всю жизнь видевший только привычный уклад и знакомые с младенчества лица. А потому редко (или вообще никогда) не встречавшийся с настоящим обманом, изощренной ложью.

— Ты славный, — сказала она. — И боевитый.

Будучи, как и положено мужчине, тщеславным типом, который падок на лесть, а в глубине души уверен, что велик, ужасен и действительно крайне боевит, Гаваль машинально приосанился, чтобы грудь выпятилась, а плечи развернулись, подчеркивая стать.

— И красивый, — добавила девушка, по-прежнему не выпуская рукав менестреля.

Черт те что, подумал юноша. Между тем сердце у него забилось чаще, стало жарко, несмотря на прохладу, румянец окрасил щеки в очаровательно розоватый цвет, обостряя и так выразительные скулы. Девушка робко улыбнулась и взялась за рукав и второй рукой, тихо вымолвила:

— Пойдем.

И он пошел, увлекаемый молодой крестьянской женщиной, не зная куда и плохо понимая зачем. Надеясь на то, что могло бы произойти, однако желая разорвать связь и бежать далеко-далеко. Страшась и одновременно вожделея сам не зная чего, как положено молодости, когда все ново и будоражит кровь…

Спустя много лет, пережив друзей и сподвижников, перебирая, словно бусины в очень длинном ожерелье, многочисленные воспоминания долгой жизни, Гаваль искал средь них те события, что направили его по этой дороге. Событий и развилок было много, но именно тот ранний вечер необычно теплой, затянувшейся осени неизменно казался старику одним из ярчайших эпизодов. Событием, когда все, что происходило, оказывалось наполнено особым смыслом и совершалось, будто по воле самого Пантократора.

Дом, куда вели юношу, словно бычка с веревкой на шее, оказался на краю деревни, у забора. Обычный, ничем не примечательный дом с огородиком (кажется аптекарский), пристроенным сараем и пустой сушильней то ли для рыбы, то ли еще чего. Рыбой не пахло, поэтому, наверное «еще что». Гаваль шел, как зачарованный, ожидая, что вот-вот его кто-нибудь начнет бить за попытку совращения местной, однако всем, похоже, было наплевать. То ли каждый встречный поглощен своим делом, то ли здесь имелись какие-то своеобразные обычаи, а может просто фартануло, как бывает в сложные времена большой опасности.

В общем, Гаваль более-менее опомнился, когда за ним стукнул засов, а впереди оказалась большая комната на всю ширину дома — главный зал, где обычно проходила вся жизнь домочадцев. Здесь было пусто, необычно пусто для довольно большого строения, где нашлось бы место неполному десятку жителей. Лишь у холодного очага сидела на соломенной циновке маленькая старушка, грея тонкие, изломанные временем и трудом пальцы над горшочком с углями. Очень старый платок, изъеденный временем, стиркой и молью, прикрывал сутулые плечи, острые, словно рыбьи кости под тонким покровом дряхлой плоти. Старушечий взгляд помутнел от прожитых лет, и Гаваль не видел в нем искры разума.

— Кто это… — вздрогнул юноша.

Девушка сначала не поняла, затем качнула головой и ответила:

— Бабуля.

— Э-э-э… — проблеял Гаваль, тыча пальцем в старушку, но менестреля уже крепко взяли за пояс и увлекли в дальнюю комнату, туда, где были закрытые ставни, полутьма, освещаемая лишь сальным огарком свечи, а также низкая, рассохшаяся от времени кровать с тощим тюфяком. Тюфяк оказался набит свежей соломой и адски кололся даже сквозь плотную ткань. Вместо подушки в изголовье лежал чурбачок, его почти сразу же сбросили на пол из-за ненужности, даже вредности в разворачивающемся действе. За деревяшкой последовало одеяло, а затем и платье девушки.

Огонек свечи мигнул, погас, то ли сам по себе, исчерпав естественный срок, то ли задутый второпях.

От селянки пахло травами, будто девушка работала в аптечной лавке. У кожи был солоноватый привкус, а губы, наоборот, казались чуть горькими, как у рябины. В частом, тяжелом дыхании явственно угадывались мята и чабрец. Гаваль утонул в этом облаке травяных ароматов, растворился полностью, чувствуя, как берет верх животное начало, жаждущее страсти, удовольствий, но более всего — тепла и отвлечения. Последней сколь-нибудь вменяемой мыслью Гаваля было: никогда мы не чувствуем себя столь вещественными, живыми, как в момент опасности, а также возможного зачатия новой жизни.

А после исчезли заботы и страхи, не стало деревни, идущих неведомо где бандитов, тревог и опасений. Даже само время растворилось, утратило смысл в объятиях обычной сельской девушки, чье имя Гаваль так и не догадался спросить (пока это имело хоть какое-то значение).


Над деревней разнесся громогласный вопль, больше похожий на завывание демонов ледяного ада:


Холод и зной, бедность и труд,

Голод терпят, от жажды мрут,

Грабят, насилуют, жгут —

Вот как военные люди живут!


Очевидно проснулся этот… как там его… Дьедонне, кажется. Судя по голосу, наемный барон пришел в себя очень бодрым, готовым к действию. И дурной вопль дернул Гаваля из почти медитативного полузабытья, будто из прогретой солнцем воды маленького чистого озерца.

Юноша лежал, чувствуя, как впилась в ягодицу торчащая ость из набивки тюфяка. Ощущение было неприятным настолько, чтобы досаждать, но при этом не настолько, чтобы предпринимать какие-то действия. Как жужжание комара в полусне. Правый бок менестреля грело живое тепло, с избытком уравновешивая колотье набивки. Гавалю хотелось, чтобы состояние расслабленной дремы не заканчивалось, чтобы всегда было так спокойно, темно, умиротворенно. Чтобы мир за тонкими стенами оставался где-то вдалеке и не вторгался в «здесь», «сейчас». Сердце все еще билось часто, резко, кровь струилась по жилам, будто весенняя река, питаемая талыми водами.

Но… все хорошее заканчивается.

Девушка повернулась, ее тонкая рука легла юноше на грудь. Шершавая, загрубевшая от работы ладонь царапнула ребра, и Гаваль вздрогнул.

— Вы нас и в самом деле не бросите?

Тихий голос возникал, будто сам собой, рождался из полутьмы, наполненной запахами тюфячного сена, свежего пота, аптечных трав, сгоревшей свечи, углей, положенных накануне в жестяную грелку.

Дочь костоправа, вспомнил Гаваль ни к селу, ни к городу. Точно, он видел конопатую девчонку рядом с горбуном, что лечил и животных, и скотину в Чернухе. Отсюда, наверное, и аптекарские запахи — дочь помогает отцу, собирает всякое для отваров и микстур. Или на селе микстурами не пользуются?..

Следом за первой мыслью потянулась и вторая, куда более неприятная: если не дочь, а жена?.. Не заставила себя ждать и третья, отвратительно здравая и расчетливая: разницы то по большому счету никакой. Городской переспал с деревенской, у которой наверняка полдеревни так или иначе в близком и дальнем родстве, и хоть девства не лишил за отсутствием такового, селяне забивают насмерть за меньшие прегрешения.

Юноша содрогнулся всем телом, от пяток до загривка, понимая, в какую передрягу таки залез по собственной глупости. Причем на пороге спасения от ужасов вероятной схватки.

На кой черт?!!

Девушка, то ли дочь, то ли жена уважаемого человека, истолковала судорогу неожиданного любовника по-своему. Она теснее прижалась к нему, буквально вцепилась не по-женски сильными пальцами, наверняка оставляя на коже следы.

— Вы не бросите нас?.. — горячо прошептала она ему в ухо. Теперь девичий тон был очень далек от милой игривости, звучавшей совсем недавно. В ее вопросе звенел страх, и Гаваль опять вздрогнул, поняв, что слышит отражение собственной паники, кромешного ужаса перед скорым будущим.

Только сейчас он подумал, насколько безопасным было на самом деле путешествие в компании случайных попутчиков, ставших постоянными. Да, с ним, прямо скажем, не приходилось скучать, и Господин Смерть не единожды гладил волосы менестреля остистой рукой, напоминая о своей близости. И все же…

Она прижалась к нему всем телом, и юноша почувствовал, как быстро колотится сердце девушки, входя в один ритм с его собственным. Теперь ее тело уже не казалось приятно теплым, наоборот, безымянную селянку сотрясал холодный озноб, и ледок начал переползать на Гаваля, злобно кусая голую кожу.

— Да, конечно, — сказал он, в свою очередь крепко сжимая девушку в объятиях.

Гаваль очень постарался, чтобы его собственный голос звучал ровно и уверенно, как на сцене или в салоне достойных особ. Видимо получилось, потому что женская фигурка рядом расслабилась, перестала царапать хилую грудь музыканта заусенцами на пальцах.

— Лежи, — шепнула она ему на ухо, и Гаваль содрогнулся в третий раз, поняв, что больше не чувствует ни запахов, ни тепла. Словно рядом с ним лежал кадавр.

— Отдыхай… Я скоро вернусь. Принесу еды и питья.

Она тихонько шуршала нижней рубахой и платьем. Сквозь плотно затворенные ставни проникал тонюсенький и слабый лучик вечернего солнца, так что юноша видел только силуэт, угадывая плавные движения случайной любовницы. Девушка сидела на краю лежбища и долго заправляла растрепанные волосы под чепчик, со всем старанием пряча густые пряди. Вытерла лицо куском ткани, что служил полотенцем и, склонившись к парню, против ожиданий не поцеловала его напоследок, не сказала что-нибудь глупое и милое, а лишь провела кончиками пальцев по лицу и губам.

Тихо стукнула дверь, подвешенная на хороших железных петлях (признак зажиточности), выбили звонкую дробь девичьи шаги в грубых ботинках. Гаваль остался молча лежать, попытался как-то упорядочить сумбурные мысли. Юноша замерз, а разбросанную одежду еще требовалось найти да собрать по всей комнате. Гаваль стиснул зубы, зашипел, топя в протяжном звуке витиеватое ругательство. И решительно встал, спеша одеться, пока решимость не растворилась в сомнениях окончательно.

Пока он собирался, вновь, как вчера, зазвонил сторожевой колокол, за хлипкими стенами глухо застучали копыта. Сельская лошаденка, сразу понятно, ничего общего с ровной, тяжелой поступью боевого животного.

Тревожные голоса зазвучали вразнобой, постепенно сливаясь воедино, как шум прибоя. Гаваль вздрогнул, схватился за торбу, суетливо задергался, пытаясь собраться с мыслями. В эти мгновения юноша неистово завидовал спутникам, которые не теряли присутствия духа даже перед лицом смерти, не говоря о более мелких испытаниях. А у него поджилки трясутся, и вот-вот расслабятся кишки всего лишь из-за какого-то звука.

Старушка внезапно дернулась, подняла голову и вполне осмысленно прошептала:

— Снова… снова солдаты… снова придут… снова все будет…

Голос у нее был глухой и надтреснутый, как старая ветка, обломанная, проеденная древоточцем. И внезапно Гаваль услышал, увидел целую историю, скрытую всего лишь за неполным десятком слов. Историю, которую он знать не хотел, отчаянно не желал, и которая неожиданно, непрошено врезалась в сознание, как заточенное гравировальной иглой шило.

Старая женщина неловко и зябко подтянула платок, закутываясь в истрепанную шерсть. Голова и костлявые плечи опустились, выражая усталое отчаяние, покорность перед неизбежностью.

Идут, подумал Гаваль, и одно слово заставило сердце менестреля сбиться, пропустив удар.

Идут…

Он вышел, стараясь держаться независимо, деловито, как человек, отягощенный крайне важными заботами. Гавалю казалось, что сейчас он всенепременно столкнется с горбуном, и костоправ немедленно потребует расправы над совратителем дочки (или все-таки молодой жены?..), однако Господь миловал.

Далеко на западе, там, где алела полоска заката, поднимались черные дымы. Точь в точь такие же, каких Армия уже нагляделась за минувшие дни бегства, только в этот раз жирно-черные столбы оказались ближе. Куда ближе. Совсем недавно их не было, и значить это могло лишь одно. А что именно, Гаваль боялся проговорить даже про себя, в робких мыслях.

Мимо прошли Хель и Бьярн, одинаково прямые, высокие, с выражением холодной устремленности на лицах.

— Я не вижу беженцев, ни единого, — отрывисто молвила женщина. — А они должны бы идти перед бандой, верно?

— Да, — согласился рыцарь, криво ухмыляясь изувеченной физиономией, словно разговор шел об очень смешной шутке. — Должны бы. Но их нет.

— Это значит, бежать некому? — отрывисто уточнила рыжеволосая. Она вновь пренебрегла шляпой или хотя бы платком, прохладный ветерок слегка растрепал отрастающие волосы оранжево-медного цвета.

— Да.

Они продолжили разговор, а менестрель, оставив за спиной шум и тревожные сборы, устремился на восток, подальше от бандитов, солдат, опасных попутчиков, юного императора и других неприятностей.

Он легко прошел через ворота, сопровождаемый лишь кивком Пульрха. Бесхитростный добряк обманулся деловитым образом юноши, решил, что если человек идет, значит ему надо. Оказавшись за тыном, видя перед собой темный ободранный лес, Гаваль зашагал быстрее, почти срываясь на бег и придерживая тощую суму на плече. Никогда ему не было так стыдно. Каждый шаг в сторону от обреченной Чернухи укреплял понимание, что неудачливый музыкант спасает жизнь, однако притом совершает акт наивысшей слабости, чистейшей трусости, о котором не забудет до конца своих дней, сколько бы их не отмерил юноше Пантократор. Но страх погибели, жажда бытия все-таки оказывались чуть-чуть сильнее.

Гаваль рыдал от ненависти и презрения к себе, к своей трусости, но все же, обливаясь слезами, уходил дальше и дальше, в сумрак близкой ночи, подальше от звона тревожного колокола и черных столбов дыма.

## Глава 16

Глава 16


Крытая галерея шла вокруг манежа и была поднята на высоту двух человеческих ростов, поэтому здесь почти всегда сквозило. В жару это приносило облегчение, теперь же, несмотря на шерстяную мантию, вытягивало крохи тепла из старческих членов. Вартенслебен про себя чертыхнулся, представляя, как будет спускаться по крутой лестнице на изношенных коленях, и уставился на арену, где два огромных жеребца, рыжий и мышино-серого цвета, разворачивались для нового захода.

Манеж представлял собой широкое поле с толстым слоем просеянного речного песка и опилок, здесь имелось четыре «дорожки» с барьерами, а также обширные площадки для отработки более сложных маневров и боковых перемещений. На специальных козлах висели разнокалиберные барабаны, флейты, колокольчики, а также стальные била, чтобы приучать животных к шуму боя. Как правило, здесь было многолюдно, особенно когда манеж стал почти официальной тренировочной площадкой для гетайров императора, быстро превратившихся в новую гвардию. Однако сейчас на большом поле упражнялись только два всадника. Точнее один упражнялся, второй руководил и служил партнером в сложной науке обучения наездника и его четвероногого товарища.

— Ваша светлость! — новый капитан охраны вице-герцогини склонился, высказывая уважение патриарху с подлинно столичным изяществом. Это вызвало у герцога едва заметную усмешку с еще менее заметной ноткой презрения. Старик терпеть не мог все эти фокусы «с подвывертом». Поклону следует быть простым и достодолжным, а не казаться женским реверансом. Ох уж эти мелкие, приближенные герцогской милостью дворянчики… служат, конечно, не за страх, а за совесть, понимая, что благосклонность гастальда-надора, это изумрудный шанс, каковой выпадает лишь раз. Но слишком быстро набираются дешевого лоска. Тьфу!

Вартенслебен хотел было игнорировать слугу дочери, однако вспомнил, что тот, несмотря на бабские повадки, вроде бы вполне достоин и верен, а это качества следует вознаграждать, хотя бы в малости, непременно у всех на виду. Полезно и недорого. Старик милостиво кивнул, и обрадованный капитан присел еще ниже.

Герцог быстро перебрал взглядом свиту младшей дочери, к некоторому облегчению не обнаружил там никого, похожего на очередную любовницу ветреной и сумасбродной Флессы. Все привычные рожи слуг, охраны, доверенных людей и разнообразной клиентелы. В том числе несколько знакомых лиц — шпионы самого Удолара, присматривающие за вице-герцогиней ради ее собственного блага и отцовского спокойствия. Разумеется, при беглом взгляде на доносчиков лицо старика не изменилось даже на толщину волоса.

Герцог оперся локтями на балюстраду, которую недавно сменили, так что приятный смолистый запах все еще пробивался через плотную завесу благовоний и духов. На галерее было многолюдно, внимание присутствующих делилось поровну между личными заботами, а также всадниками, что в очередной раз обменялись уколами кавалерийских мечей, граненых шильев с длинными рукоятями, S-образными гардами.

На рыжем дестрие восседал угольно-черный всадник, защищенный по примеру графа Шотана броней из неполированной стали. Лишь геральдическая фигура, таушированная золотой проволокой, выделялась на левой стороне кирасы, в остальном доспех был таким же, как вышел из мастерской платнера. Серое животное несло воителя в более привычной глазу броне с обильным и довольно-таки безвкусным декором, что буквально кричал «я могу! я богат!». Седло на мышином жеребце имело особую конструкцию, а также массивную, выше обычного заднюю луку для поддержки таза и спины в целом.

Всадники разошлись, готовясь к новой сшибке. У черного сильный удар оппонента разорвал крепление дополнительной нагрудной пластины, та перекосилась и повисла, звеня о кирасу, левый наплечник топорщился, словно его выламывали клещами. Светлый выглядел немного лучше, однако на шлеме выделялась свежая вмятина, и одна рука висела плетью. Судя по явным повреждениям и царапинам на металле, противники гвоздили друг друга всем набором оружия кавалериста, от копий до топоров, перейдя, в конце концов к «пробойникам». Опасная забава… Хотя и необходимая для того, кто намерен доверить жизнь коню и стали.

Герцог поджал губы, сделал вид, что происходящее на манеже никак его не интересует. Когда всадники вновь помчались друг на друга, жужжание разговоров поутихло, внимание толпы сосредоточилось на бойцах.

— Записать, напомнить, — бросил в пустоту герцог, и писец немедленно черкнул стилосом на цере, торопясь запечатлеть мысли господина в точности, без малейшего искажения.

— Другой меч, — диктовал Вартенслебен.

Песок с опилками летел из-под тяжелых копыт, свирепые звери страшно вращали налитыми кровью глазами, казалось, сама земля дрожит, попираемая властелинами поля боя. Когда противники столкнулись, грохот пошел бродить над ареной, отражаясь от стен. Охнули даже некоторые мужчины, а также большинство женщин. Одна из девиц красиво потеряла сознание. Хотя значительная часть собравшихся представляла собой, в терминологии старого герцога, манерных дегенератов, принадлежность к военному сословию обязывала понимать определенные вещи. В частности то, что хоть противники сошлись в броне и на специальном оружии, при такой силе и скорости затупленный клинок способен изувечить или убить так же легко, как боевой.

«Пробойник» черного всадника переломился в середине, а самого воина откинуло назад, так, что несколько мгновений он буквально лежал на крупе животного, безвольно раскинув руки. Лишь в конце ограды боец сумел восстановить равновесие, утвердился прямо и вернул себе управление конем. Светлый поединщик остался на мышастом дестрие только из-за конструкции особого седла, годного для тренировок и неприменимого в бою. Не дожидаясь команды, слуги побежали через поле, спеша помочь, снять, подобрать, освежить и так далее. Дружный гром аплодисментов разнесся над манежем, устремляясь в серое небо.

Руки старика на балюстраде сжались незаметно для окружающих, зато все отметили, что Вартенслебен диктовал, не сделав ни паузы, ни даже заминки по ходу финальной сшибки:

— Клинок удлинить по крайней мере на две ладони. Трехгранное сечение, грани вогнутые, чтобы упрочнить и облегчить стержень. Рукоять короче, на ширину ладони, развернуть под углом вполовину от прямого. Усы гарды не длиннее указательного пальца. Набор из трех штук, один для тренировки, без острия. Напомнить мне через два дня, вызвать цехового мастера Бехайма.

— Записано, Ваша светлость, — угодливо сообщил писец.

Свита помогла спуститься поединщикам, отвела распаленных коней, чтобы вычистить и правильным образом «охладить» после боя, не позволив капризным животным подхватить какую-нибудь простуду на осенней прохладе. Черный воин снял шлем и подшлемник сам, тряхнув короткими, мокрыми от пота волосами. Угодливые аплодисменты вновь поднялись как морская волна, одна из дам пафосно закатила глаза с возгласом «Боже, сколь прелестна, изумительна ее красота!». Флесса Вартенслебен, разумеется, делала вид, что ничего этого не замечает, памятуя учение отца: высокомерие суть искусство, овладев им в должной мере, переборщить невозможно. Обычно бледное лицо вице-герцогини раскраснелось, синие глаза пылали, как чистейшие сапфиры. Мурье, ступив на землю, утратив легкость всадника, привычно сгорбился. Ему протянули верную трость, и «богатейший в мире ловаг» вцепился в опору двумя руками.

Герцог молча слушал восторги толпы насчет великолепно поставленного удара прекрасной Флессы аусф Вартенслебен. Что забавно — по большей части восхищение было искренним. Воинские таланты юной управляющей герцогством запада давно стали притчей во языцех и предметом живого интереса аристократического юношества.

— Прошу… прощения… — проворчал, тяжело дыша, Мурье. — У вас удар как молот по наковальне. Череп звенит до сих пор…

— Глупости, — Флесса хлопнула его по плечу, сталь звякнула о сталь. На губах вице-герцогини выступила кровь, но женщина держала марку, помня, что на нее смотрят десятки глаз. — Не приписывай человеку достоинств его коня.

— Полувольт в конце пассады не совершенен, — Мурье давал наставления медленно, с расстановкой, как глухой или пьяный, желающий, чтобы его хорошо поняли. — И левую руку держите ближе к гриве. Иначе противник разрубит поводья и «выиграет круп».

— Отдыхай, дружище, — приказала Флесса. — Продолжим после, в другой день и час.

— Как пожелаете, — Мурье вздохнул и осел на руках оруженосцев.

Только теперь Флесса «как будто» заметила присутствие отца и склонила голову, демонстрируя уважение.

— Где изволит пребывать Его Величество? — осведомился герцог в никуда и, разумеется, ему сразу же ответили. Дескать, славный государь, Отец Ойкумены, Защитник Веры, Столп Истинного Полудня и так далее, в компании графа Шотана и девицы Фийамон изволит объезжать «в полях» нового коня, дар ростовщической семейки. Вернется к закату. Возможно. Если на то будет воля императора.

Вартенслебену хотелось и улыбнуться, и нахмуриться одновременно. Проснувшаяся в юноше страсть к лошадям была… забавной. На Острове езда верхом не пользовалась особым почетом, да и хороших животных там не выращивали. «Соленые» всегда были морским народом, а не кавалерами. Поэтому первый год своего правления Оттовио лошадей недолюбливал и даже опасался. Однако стоило юному императору распробовать чудо скачки, ощутить упоение скоростью, что приближает всадника к птице (не без влияния маркизы Вартенслебен, к слову), а также сходить в конную атаку — и в Империи стало одним отъявленным гиппофилом больше. Кажется, Оттовио ночевал бы в седле, будь у него время и возможность. Даже больная спина, последствие той самой успешной атаки, не могла усмирить жажду скачки.

— Приготовьте беседку, — повелел герцог. — Ту, что средь яблонь. Я желаю говорить с моей дочерью и управительницей нашего владения. Наедине.

Мимо проковылял Дан-Шин, вежливо склонил голову, коснувшись шляпы. Ради этого калеке пришлось остановиться, переложить костыль в другую руку, балансируя на одной ноге. Герцог мог бы оставить без внимания нелепые телодвижения простолюдина, и, тем не менее, дернул подбородком в ответном кивке. Дан-Шин перестал быть императорским комитом и не получил новое назначение, однако герцог уже предложил, как наилучшим образом использовать верного слугу на благо Двора и лично Императора. Полезный человек, имеет смысл продемонстрировать ему снисходительную милость. Опять же — выходец из низов и Шотан друг друга ненавидели раскаленной добела ненавистью, глядишь, и пригодится когда-нибудь враг заклятого подельника

Пока герцог обменялся нужными приветствиями и верными словами, пока спустился по лестнице, маскируя слабость и боль в суставах под степенную неторопливость, Флесса позволила разоблачить себя от доспехов, обтереться мокрыми полотенцами, а также переоделась в более соответствующую одежду, как обычно — комбинацию красного и черного. Но без особо вызывающих и обтягивающих элементов, памятуя о сердитом ханжестве и морализме старика.

— Отец мой, — Флесса привычно склонилась (с достоинством и не очень глубоко, надо сказать), поднесла к губам милостиво протянутую руку, имитируя поцелуй герцогского перстня.

— Дочь моя, — кивнул Удолар.

Они бок о бок прошлись вдоль дворцовой стены, свернули на вымощенную желтым кирпичом дорожку. В стороне молча стояла компания из десятка служителей Церкви обоего пола, примерно поровну мужчин и женщин, да не простых, а, можно сказать, демонстративно бедствующих. Ничего сколь-нибудь роскошного или цветного, ни клочка меха, дорогой ткани, металла ценнее стали, из которой были сделаны кольца Пантократора. Лишь стеганые халаты черного цвета с широкими кушаками, повязанными наподобие сумок. Налобные повязки с вышитыми Именами Атрибутов Господа. Плетеные сандалии на старой кожаной подошве. Лишь прически выбивались из каноничного образа подвижников — не голые черепа или косички, а длинные волосы плюс выбритые виски. Даже у женщин. Так часто стриглись воины, чтобы солидная шевелюра дополнительно защищала голову под шлемом и притом не закрывала обзор по бокам.

Предводитель бережно прижимал к широкой груди кожаный мешок для хранения документов, набитый свитками до упора.

— Что здесь потеряли церковники? — пренебрежительно спросила Флесса, покосившись на депутацию служителей Господа.

— Надеются дождаться Его Величества, — криво хмыкнул герцог.

— Разве он им не дал аудиенции? — озадачилась молодая женщина. — Мне казалось, повелитель благосклонен к Людям Молитвы. Особенно после перехода в истинную веру.

— Когда ты, в конце концов, научишься различать движения внутри Церкви? — досадливо поморщился отец. — Это не архонты, а Демиурги. Да еще провинциальные, нового устава. Полемархия их пока не ущемляет, но и не одобряет. Эти явились с перечислением вин и обид, чинимых дворянством. Разграбленные монастыри и церкви, отобранные угодья, поборы, и так далее.

— Обиды, — пробормотала Флесса, чувствуя определенную неловкость. Череда усобиц, которые герцогство запада развязало с приходом новой управляющей, включала и все перечисленные деяния. Война требует солдат, воинам надо платить, а денег всегда не хватает. Так удобно восполнять недостачу за счет паразитов, которые не пашут, не сражаются, а лишь бормочут красивые словеса и обирают прочие сословия якобы во славу Господа. Как будто Пантократору, Создателю всего на свете, нужно серебро и золото, Им же сотворенные… Так что в списке обидчиков нищих «лапотников» наверняка значится и ее, Флессы Вартенслебен, имя.

Отец истолковал ее смущение по своему, кратко пояснил:

— Счет разоренных монастырей пошел на десятки. У нас пока не хватает сил, чтобы защитить всех. Да и полемархия не стремится наводить порядки. Провинциальное духовенство зарвалось, ударилось в ереси, возомнило, что знает лучше, как молиться Господу нашему. Архонты полагают, что смутьянам полезны страдание и бедствия. Чтобы в будущем они проявляли больше послушания и ценили защиту от местечкового произвола. Поэтому жалобщики ждут…

— И не дождутся, — негромко закончила мысль Флесса. Ей не нравилась новая мода церковников на полувоенные стрижки, было что-то глубоко неправильное в том, как безобидные трепачи, способные лишь гудеть в дудки да рассказывать сказки черни, начали подражать благородному сословию. Тем более женщины.

— Именно так, — согласился герцог.

Дорожка привела к небольшой, но изящной беседке под высокими яблонями. Охрана и свита обеих благородных персон осталась поодаль, чтобы не мешать господам. Наготове были напитки, в том числе подогретые, подушки, шерстяные пледы, однако дочь и отец игнорировали удобства.

— Не одобряю, — брюзгливо сообщил герцог, аккуратно уместив седалище на деревянную скамью, покрытую изящной резьбой. Зад болел так, будто кости желали прорвать истонченную кожу и плоть, лишенную жира. Анатомическая кираса из смолы, скрытая под мантией, давила на грудь и плечи, словно кольчуга. Хотелось закричать и сделать что-нибудь страшное, дабы окружающие содрогнулись. Однако… не время и не место.

— Когда в семье добрый десяток детей, не суть важно, больше одним или меньше, — продолжил он. — Но Вартенслебенов не так много, и нет пользы в том, что из тебя вышибут дух на манеже.

— Это полезно для меня, — аккуратно подбирая слова, не согласилась дочь. — Как водить в сражение войско, если ты не готов предводительствовать и увлекать за собой рыцарей?

— Уроки такого свойства несут риск и не дают пользы, — сурово указал герцог.

— Я учусь… Мурье великолепный коневод и знаток всевозможных…

— Плохо учишься! А Мурье обычный дурак. Боевой конь должен поворачивать, слушаясь одного лишь движения мизинца на поводе и касания ногой без шпоры! Даже этому ты еще не научилась.

Флесса промолчала, стиснув зубы, понимая, что сейчас надо перетерпеть несправедливые замечания.

Герцог также немного помолчал, глядя сквозь еще не опавшие листья вдаль. Флесса откинулась на твердую спинку, чувствуя резьбу сквозь стеганую ткань кафтана и стараясь дышать неглубоко — кажется, пара ребер все же не выдержали последнего столкновения. Не переломы, но явно трещины. Да, отец, по большому счету, прав, сегодня она перебрала, притом серьезно. Поединок с Мурье Горбуном опасно приблизился к настоящему бою и, по совести говоря, жизнь вице-герцогине спас лишь доспех, один из лучших в столице. Но Флесса раньше откусила бы язык, чем признала это вслух, тем более перед отцом.

— Ты не возвращаешься домой, — приказал герцог.

— Да?..

— Дела Малэрсида пока будет вести Кай.

Гримаса Флессы отчетливо сообщила все, что сестра думала об управленческих талантах брата. Отец со вздохом согласился:

— При помощи моих и твоих советников.

— Нужно решить беду с пиратскими налетами, — на всякий случай припомнила женщина. — Кай не силен в морских баталиях и делах шпионских.

— Я знаю. Но ты нужна здесь. Есть заботы поважнее пиратов… Где расчеты, о которых я говорил?

Повинуясь жесту вице-герцогини, безмолвный секретарь приблизился, положил перед господином раскрытую папку из тончайших дощечек, обтянутых кожей. Пятясь, удалился, чтобы не утомлять взоры людей чести дольше необходимого.

— Ну… что тут… — отец близоруко сощурился, глядя на первый лист, исписанный четким, крупным почерком. — Расчеты на двадцать тысяч воинов? Почему именно столько?

— Наилучшее число, — отозвалась Флесса. — Армия бОльшего размера — неуправляемый сброд, который бредет огромной толпой и ни к чему не пригоден. А двадцать тысяч, хорошо организованных и оснащенных, могут делать половину пешего перехода в день, а то и больше. Они сломят любое сопротивление в битве. А еще такая армия хорошо делится на три-четыре отряда. Как показывает мой опыт и действия Кая, пять тысяч с успехом делают все, что необходимо на войне, от разорения чужих краев до штурма городов. То есть можно вторгнуться во вражеские земли растопыренной ладонью, сокрушая все на пути, а затем собраться в один кулак для главного сражения у королевской столицы.

— Ее опыт… — брюзгливо процедил герцог, поджав губы. — Дети поиграли в войну и решили, что все могут, все им по силам.

Флесса не ответила, повернув голову к солнцу. Если она и чувствовала обиду или что-то еще, на лице молодой женщины не отразилось и тени эмоций.

Герцог забормотал под нос уже совсем неразборчиво, вдруг неожиданно и сердито вопросил:

— Что это за крючки… точки… колдовские знаки?

— Нет. Это разделители текста.

— Что? — не понял старик.

— Точки разделяют фразы. Крючки называются «запятые», они делят длинные предложения на внутренние части. Две точки одна над другой означают, что дальше будет вывод из сказанного ранее или перечисление однородных сущностей. Точка и палочка над ней — символ восклицания.

— Зачем?

— Удобно. Текст понятен, можно поместить больше слов на один лист.

— Глупая идея, — проворчал герцог. — Мы не нищие, чтобы экономить на бумаге. Если так уж необходимо, достаточно писать каждую фразу с новой строки. Или выделять первую букву цветом. Ты бы еще чернила предложила сберегать… Взгляд спотыкается об эту мазню. Я как будто читаю разгаданный лишь наполовину шифр.

— Поначалу кажется непривычным, но глаз быстро свыкается. К тому же императору нравится, — сообщила вице-герцогиня.

— Биэль?

— Да. Она оценила, как удобно стало писать длинные и сложные послания, например отчеты. Меньше путаницы. Оттовио почитал ее бумаги, теперь начал поступать так же.

— Слишком уж много лишних изменений, — буркнул герцог. — Что было хорошо для предков, сгодится и нам. Откуда ты набралась этого? Кто выдумал пачкать листы дурацкими точками?

Флесса промолчала. Старик внимательно глянул на дочь поверх листа и тоже ничего не сказал. Пожевал тонкими губами, вновь углубившись в чтение. Комментировал по ходу ознакомления:

— На день восемьсот крючных мешков хлеба… Двести бочек мяса… лучше пересчитать в овец, коз и волов. И скотину правильнее гнать своим ходом. Это будет примерно сто забитых голов на день…

— Многовато, — усомнилась дочь. Она достала из поясной сумки маленький блокнотик на шнурках и быстро посчитала оловянным карандашом. — Вместе с лошадьми эта орда станет объедать не меньше двухсот арпанов пастбищных угодий. В день! Сало и солонина выгоднее.

— Не меньше двухсот арпанов? Скорее четверть тысячи, — усмехнувшись, поправил герцог. — Но поверь мне, так лучше. Хорошая телега — ценное имущество, на войне особенно, ее всегда найдется чем заполнить. Поэтому все, что может перемещаться своим ходом, пусть идет ногами. В том числе провиант.

Флесса сделала новую пометку.

— Семьсот бочек пива, — продолжал читать вслух герцог. — Мало, добавь сотню.

Он внимательно дочитал до конца, сделав еще с пяток важных дополнений, Флесса кропотливо записала. Завершив ознакомление с очередным трудом вице-герцогини, Удолар еще немного покорчил язвительные физиономии, затем неожиданно вымолвил:

— Хорошо. Я доволен.

Флесса опять промолчала, но ее тонкие брови удивленно поднялись домиком. Сейчас фамильное сходство со старшей сестрой казалось особенно явственным. Легко было представить, как будет выглядеть младшая Вартенслебен лет через двадцать, только лицо у Биэль немного шире, а глаза темнее.

— Я доволен, — повторил герцог, отвечая на немой вопрос. — Хорошие расчеты. Двадцатитысячное войско — да, разумно. Учет дневного потребления вместо сорокадневок — тоже согласен. Но ты не посчитала обоз.

Флесса изобразила на лице вежливое непонимание, едва заметно шевельнула бровью, красноречиво глядя на последний лист расчетов.

— Мало, — покачал головой Вартенслебен. — На западе вы сражались небольшими отрядами на малых расстояниях. А этот поход станет большим. Очень большим. Сапог такого размера не топтал Ойкумену с полвека, может и дольше. За войском всегда тянется обширный маркитантский отряд. Он может быть равен собственно армии, может превосходить ее числом двукратно, бывает и вчетверо.

— Вчетверо, — пробормотала Флесса, изобразив умеренный скепсис.

— Много наемников, — деловито пояснил отец. — А они всегда тащат за собой семьи. Много жандармов, за каждым опять же пойдет собственный табор, вплоть до личных борделей. Ремесленники. Аптекари да прочая лекарская сволочь, ведь в походах люди все время болеют. Астрологи, маги. Стенобои, мостоукладчики, мародеры, торговцы. Проститутки. Беженцы, которые в разоренных краях могут прокормиться лишь объедками со столов завоевателей. Скупщики трофеев, ростовщики. Даже ювелиры, ведь ценности дешевле всего на поле боя и дорожают с каждым шагом в тыл.

— И всех тоже надо кормить? — упавшим голосом уточнила Флесса.

— Не то, чтобы… — пожал плечами герцог. — Но учитывать придется. Время от времени полезно будет устраивать им кое-какие раздачи. Бунт голодных шлюх с легкостью оборачивается возмущениями их «мужей». Усобицы в середине похода вредят общему делу.

Слово «мужей» герцог вымолвил с нескрываемым презрением, так что едкий сарказм аж сочился кислотой.

— Поняла, — Флесса опять черкнула карандашом. — Четверть сверху?

— Добавь треть. Перепиши все с учетом правок, покажешь мне. Затем отдать писцам, красиво переплести в дерево и кожу. Управиться нужно быстро. Когда будет готово, я устрою нам общую аудиенцию у Оттовио. И представлю тебя как создателя лучшей росписи снабжения для будущего похода.

— Смотрины? -с нескрываемым недовольством уточнила женщина.

Герцог посмотрел на нее бриллиантово холодными невыразительными глазами. Прежде это напугало бы кого угодно, Флессу в том числе. Прежде, однако, не сейчас.

— Хочешь продать меня по наивысшей цене? — скривила губы дочь. — Оттовио должен оценить не только тело, но и ум… брачного товара?

— Дура, — с удивительным спокойствием ответил герцог, кажется, вообще не рассердившись на строптивицу.

— Э… — вырвалось у Флессы, она закрыла и открыла рот, не в силах подобрать слова.

Вартенслебен откинулся на спинку дивана, размял пальцы без колец и перстней — от них у старика начинались отеки и боли в суставах.

— Конечно, император — не Шотан, которому с его родословной место в мусорной куче, а не в достойном обществе. Выдать тебя замуж за Оттовио было бы выгодно и полезно для семьи, — рассудил вслух герцог с таким видом, будто за свиное стадо торговался, всесторонне оценивая качество сала и перспективы забоя. — Но сейчас это невозможно. По многим причинам. В первую очередь — император хорошо понимает, что впереди долгая и тяжелая смута. Его рука и женитьба — высшая ценность, крайнее средство. А мы, увы, никуда не денемся, семья Вартенслебен накрепко связала свою судьбу с Троном. Это дает обширные преференции, однако и верность нашу покупать уже не надо.

Флесса молча слушала, сильные руки, обтянутые перчатками из тонкой черной кожи, крепко сжались в кулаки. Женщина никак не могла понять, стоит ли ей прийти в бешенство или подражать отцу в хладнокровной, расчетливой бухгалтерии возможностей.

— Сделать не супругой, но любовницей Оттовио… Тоже неплохо, — рассуждал тем временем герцог. — Немного усилий, и это вполне можно устроить. Наш золотой мальчик… хотя скорее уже блистательный юноша… определенно испытывает слабость к брюнеткам с коротко стрижеными волосами, а также при сильной воле и уме. Но и здесь я бы не торопился… Что чересчур, то не во благо. Слишком уж много Вартенслебенов окажется непосредственно у престола. И слишком уж многие решат, что баланс представительства нарушен. Те же Фийамоны, скажем… Тебя, скорее всего попробуют убить. Скорее всего, удачно, хоть и не с первого раза. А я не готов рисковать тобой ради сиюминутных выгод.

— Благодарю, чтимый отец, — склонила голову Флесса и скрипнула зубами, чувствуя, что ее попытка сыронизировать оказалась лишь жалким подобием великолепного сарказма патриарха.

— Всегда к твоим услугам, — благосклонно ответил герцог. — Поэтому я не желаю греть тобой постель Оттовио, ни в коем виде.

— Но… — Флесса развела руками в жесте предельного непонимания.

— Королевство, глупая девчонка, — по-мужицки хмыкнул старик.

Женщина пару мгновений размышляла, некрасиво хмурясь, затем вдруг ее синие глаза расширились от внезапного понимания.

— Ну, наконец-то, — вновь покровительственно улыбнулся отец.

Герцог устроился поудобнее, безмолвно кляня скрытую под мантией броню. Легкая смоляная кираса была наилучшим компромиссом защиты, бремени, а также незаметности, но для старика даже такой вес казался непомерным.

— Малэрсид — наше владение, наш домус , — начал он развернутое пояснение, больше похожее на лекцию. — Беда в том, что по воле Господа оно бедно и мало. Даже с учетом приращений, коими семья обязана тебе… и Каю. Слишком близко к врагам, слишком далеко от поддержки Мильвесса. Даже при том, что супруги Сибуайенн теперь верные союзники Двора.

Герцог не удержался от злобной гримасы при мысли о вопиющей аморальности союза трех семей, по итогам которого на престол королевства Закатного Юга воссели две женщины, связанные узами брака.

— А милость и дарения Оттовио при всей ценности, увы, не являются безусловно прочным фундаментом процветания семьи.

— Но королевство дело иное… — Флесса покачала головой так, будто через силу признала некие важные соображения.

— Если Оттовио победит, — с предельной откровенностью рассуждал герцог. — СемьяЧайитэ будет упразднена, — диковатый оскал старика не оставлял сомнений в том, какая судьба постигнет королевское семейство. — А это значит, трон Восходного Севера окажется свободен. Кто на него воссядет?

— Желающие найдутся, — негромко предположила Флесса.

— Это так, — кивнул отец. — Потому обычные люди планируют грядущую войну и рассчитывают, как смогут нажиться на ней. А умные — заглядывают дальше. Намного дальше. Я бы предпочел, чтобы это был Кай, — откровенно признался герцог. — Так проще. Но… к сожалению он не справится. Тот же ублюдок Шотан вполне может уступить моему сыну на поле боя, но с легкостью переиграет в подлых интригах.

Отец и дочь обменялись понимающими взглядами. Здесь не требовалось лишних слов, да, по совести говоря, вообще никаких слов. Блестящие воинские таланты первенца Удолара могли сравниться лишь с абсолютным безразличием к вопросам управления семейными владениями.

— Тебе нужно проявить себя в этой кампании, — с беспощадной откровенностью приказал герцог. — Причем и как организатору, и как воину. А мы с Биэль, в свою очередь, поработаем над тем, чтобы грядущая победа оказалась неразрывно связана с твоим именем. И когда встанет вопрос, кому Оттовио передаст управление королевством…

Он многозначительно умолк.

— Разве бономы не воспримут это как нарушение баланса? — нахмурилась Флесса. В душе молодой женщины кипел настоящий котел амбиций, надежд, внезапно открывшихся возможностей и одновременно естественного опасения. — Какая разница, Вартенслебен в императорской постели или на королевском троне?

— Если ты задаешь этот вопрос, значит я, быть может, ошибся в выборе, — сдвинул седые брови старик.

— А… — Флесса кивнула. — Понимаю. Дальше от интриг близ Трона и в то же время больше средств под личным управлением.

— Да. Нам нужны не просто милости Оттовио, драгоценные подарки, кошели с золотом и привилегии на откупы. Нам нужна земля с крепостями, городами, крестьянами, податями, вассалами. Место, где ты сможешь быстро укрепиться, окружить себя лично преданными людьми, завлечь и купить приверженцев…

Герцог снова умолк едва ли не на полуслове и склонился ближе к дочери, будто предлагая ей обдумать услышанное и, быть может, добавить нечто важное. Флесса, машинально копируя ненавидимого и в то же время уважаемого родителя, тоже сдвинулась вперед, опуская голову. Теперь Вартенслебены сидели как заговорщики, готовые обменяться зловещими планами. Легкий ветерок шевелил позднюю листву яблонь, и казалось, невидимый хор шепчет одобрительные речи во славу зубастой семейки герцогов запада.

— И если все покатится к чертям, а это, к сожалению, вполне вероятно… — начал старик, словно предлагая Флессе закончить мысль.

— У нас останутся возможности, — подхватила дочь. — Подальше от столицы. С опорой на могущество целого королевства… В крайнем случае можно будет… — она запнулась и все-таки закончила, едва слышно, чтобы не могло послушать даже усиленное магическим образом ухо. — Поднять мятеж и начать новую династию конге .

— Именно, — улыбка старика больше походила на оскал морского хищника. — Из герцогов — в короли.

— Непросто, — качнула головой Флесса, не то, чтобы решительно сомневаясь, скорее оценивая задачу, которую предстояло решить.

— Покажи себя, — приказал Удолар. — Прояви себя. Дай мне повод приблизить тебя к грядущему разделу власти на северо-востоке. Получится усадить твой изящный зад на трон — хорошо. Не получится — тоже неплохо… Если окажешься достаточно близка к нему. В конце концов, там, где свергли одного короля, можно будет, со временем, повторить фокус.

— Достать… кролика.

— Именно так.

— Значит, я иду на войну, — улыбка Флессы могла бы заворожить любого.

— Да, моя дорогая, — кивнул старик. — Мы все идем на войну, каждый своим путем… Но в этой партии главную роль предстоит сыграть именно тебе. Шотан будет коннетаблем, здесь ничего не поделать и это правильно. Пусть мясник руководит своими ротами нового устава и делает то, что у него получается лучше всего. Но Биэль, используя твой расчет снабжения и кормления войск, добьется назначения Флессы аусф Вартенслебен маршалом обозов. А я сделаю тебя не только управляющей герцогством, но и капталем. И получу от императора утверждение сего.

— Маршал, — эхом повторила Флесса. — Капталь…

— Ну что за чудо наша умная затворница, не так ли? — ощерился герцог. — Она нашла замечательные прецеденты. Ты будешь командовать и всем обеспечением императорского войска, и дружиной Малэрсида в его составе. Остальное зависит лишь от тебя.

— А в придачу — ненависть каждого с мудями под железной юбкой, — с грубой откровенностью предположила Флесса. — Баба в латах на коне и во главе армии. Наушничество, провокации, доносы.

— Что поделать, — развел руками старик. — Путь наверх всегда тернист. И чем выше насест, тем больше желающих залезть на него. А выбор у нас невелик. Кай не справится. Биэль Господь наградил блестящим умом, но в придачу дал отвращение к паутине каверз. Я… я слишком стар. И кто-то должен защищать наши интересы у Трона, не позволяя умалить твои заслуги в глазах императора. Остается лишь один человек, обладающий необходимыми достоинствами, чтобы возвысить нашу семью. Конечно, если возьмешься за это.

— Благодарю, отец, — Флесса поклонилась уже с неприкрытым почтением. В голове у нее стучала звонкая, жгуче-опасная и привлекательная мысль: «королева!» Пусть не сейчас, не сразу, но со временем… так или иначе, милостью императора или против нее. Но — королева! Одна из пяти человек, что верховодят над Ойкуменой. И хотя власть королей во многом номинальна, конге Вартенслебен заставит всех и каждого повиноваться беспрекословно. О, нет, она не будет лишь одной среди равных!

— И еще.

Резкий оклик герцога выбил младшую дочь из опасных и сладких рассуждений.

— Да, господин мой?

— Мне плевать, по большому счету, кого ты затаскиваешь в постель, — с прежней откровенностью сообщил старый дьявол. — Переделывать тебя поздно, ломать — несвоевременно. Однако если у нас получится… когда у нас получится, тебе придется выйти замуж. Выгодно и расчетливо, за достойного человека, по крайней мере, из приматоров. Чтобы упрочить положение, укрепить основу нового домуса . А это подразумевает надлежащую репутацию. После победы тебя должны упоминать как ту, что наравне с «Безземельным» подарила нашему любимому императору изумруд Северо-востока. По меньшей мере, наравне! А не как распутницу, о которой мечтают, высунув языки, все мужчины и половина женщин-бономов. Про которую в изобилии режут похабные гравюры на все восемь сторон света. Поэтому больше никаких любовников.

— Я не сплю с мужчинами, — пробормотала Флесса. — После…

Она осеклась.

— Вот и не начинай, — одобрил жуткий старик. — Озорство с девками для тебя отныне тоже под запретом. Сегодня можешь развлекаться, как пожелаешь, попрощайся с прежним бытием. Но если ты после этого нарушишь мое повеление, то пожалеешь об этом.

— Я… — женщина качнула головой, оттянула в сторону слишком высокий и тесный воротник. — Это чересчур.

— Ты станешь маршалом и капталем, — с холодной непреклонностью приговорил старый герцог. — Храбрая воительница, талантливый организатор, завидная партия, чья рука стоит очень дорого. И так далее. Но вот «блудница» — это лишнее слово в длинном перечислении твоих многочисленных достоинств. Ступай. Прощайся с прежней жизнью, готовься к новой.

* * *

Пеший переход — примерно 24 км, расстояние, которое в среднем проходит груженый поклажей пешеход на протяжении светового дня. Соответственно Флесса говорит о дистанции в 10–12 км.


Арпан — французская мера площади, примерно треть гектара.


Под «маршалом» в данном случае понимается начальник службы тыла.


Капталь (изначально «capitales domini», «главный сеньор») — специфическое определение, в широком смысле применявшееся к выдающимся дворянам Аквитании. Впоследствии его сделали своим уникальным титулом сеньоры Бюша в Гаскони. В данном случае имеется в виду, что патриарх Вартенслебен официально признал дочь не просто своим заместителем и управляющей, но и первым, наилучшим дворянином владения, который достоин командовать всей армией герцогства.

## Глава 17

Глава 17


Они стояли на помосте за частоколом у ворот, плечом к плечу — Елена, Гамилла и Бьярн. Утреннее солнце хорошо прогревало землю, выпавший с утра иней таял, обращаясь в капельки чистой росы. Ветра не было, деревенский шум разносился далеко, притом немалую часть общего фона создавал чудовищный храп господина Дьедонне. Слушая устрашающие звуки, Елена удивлялась, почему этот алкоголик все еще жив, не говоря о хоть какой-то физической форме. Однако его слуга клялся, что барон пока в силе, примерно то же говорили все участники Несмешной армии, хоть сколь-нибудь понимающие в военном ремесле. А это уже было серьезно и дело шло к тому, что пьяницу на дестрие-полукровке таки придется нанять хотя бы за кормление.

— Да уж… — протянула рыжеволосая женщина, и спутники молча согласились, кивнув.

Елена посмотрела еще раз на все стороны света, восстанавливая в памяти общую диспозицию.


Итак, деревня, которую буквально рассекает пополам дорога, идущая с запада на восток. Необычная планировка, чаще населенный пункт расположен по одну сторону тракта, но, как говорится, так исторически сложилось. Дорожка поменьше делит Чернуху еще на две части с юга на север. Получается «крест», четыре района, четыре «конца». Легко запомнить, деление напоминает Ойкумену в миниатюре. На севере полумертвый лес и свиноводство, на юге рыбные пруды, которые соединяются через сеть речушек с удивительным озером, где чистейшая вода, красивые камни, ни одной рыбины. Елена вновь напомнила себе — надо выспросить местных, что за дивный водоем, однако хорошо понимала, что, скорее всего, забудет снова, поскольку есть чем занять мозги.

За северным лесом всяческие владения и славный город Фейхан, это обороняющимся без надобности. На западе лесопилка и сопутствующие постройки. На востоке холмы и довольно серьезная чащоба, куда уходит дорога. Пашни разбросаны по округе в сложном порядке и чередовании, которое все очень строго соблюдают, потому что земельный спор и смертоубийство — фактически синонимы. Недаром есть даже специальный, самый уважаемый в деревне человек, чтобы следить за границами.

Чернуха обнесена забором, который жители основательно укрепили. Также починили ворота, сменили засовы и приготовили несколько «рогаток», чтобы перегораживать улицы. А вот с кольями не очень заладилось… как и с остальным, по правде говоря. Селяне, в общем, с энтузиазмом приняли весть о заступничестве, и Елена ожидала, что дальше войдет в силу очевидный императив «все для победы», ведь поражение сулило разнообразные ужасы. К тому же в фильме Куросавы примерно так и было: деревня укреплялась со всех опасных направлений, деятельно готовилась к штурму.

Увы, здесь события развернулись не по плану… Главным объектом приложения сил крестьян стал вывоз и увод всего, что представляло хоть какую-то ценность. Каждый, разумеется, был готов участвовать в общих мероприятиях… но лишь постольку, поскольку это не мешало «эвакуировать» единственную козу, свиней, медную утварь и так далее. О какой-либо организованной военной службе говорить вообще не приходилось. Судя по всему, крестьянский ум отлично понимал необходимость совместной хозяйственной деятельности, и на том понимание заканчивалось. Идея того, что лишь объединившись и действуя воедино — как маленькая армия — удастся победить, проходила сквозь головы селян как вода через сито. Парадоксальным образом высланный бароном отряд окончательно укрепил пейзан в мысли, что все будет хорошо и прикладывать к достижению победы экстраординарные усилия не нужно. Очевидно, без малого двадцать вооруженных и частично доспешных бойцов представлялись чернуховцам грандиозной силой, которая обречена победить. Крестьяне действовали так, будто подписавшись на организацию обороны, Артиго сотоварищи приняли на себя вообще все, полностью освободив защищаемых от забот по собственному спасению.

В результате максимум, которого удалось добиться, это упомянутое выше укрепление частокола, организация пожарных команд и запаса воды, расстановка немногочисленных лучников на высоких крышах, а также раздача самодельных копий в виде кольев с обожженными концами. Крестьяне даже отказались сжигать постройки за частоколом, дескать. вдруг пронесет? Вдруг бандиты сожгут не все? Или вообще, Божьей милостью, ничего не спалят… Жить до дальше надо! Как доски пилить без лесопилки⁈ При этом у Елены создалось нехорошее впечатление, что на определенном этапе крестьяне стали опасаться защитников чуть ли не больше неведомых злодеев, и спасали добро главным образом от солдат, что встали здесь и сейчас, а не тех, которые идут где-то «там» и еще неизвестно, придут ли.

Прекрасная, благородная, возвышенная идея защиты сирых и убогих превратилась в предприятие не только опасное, но и сомнительное. Елена добросовестно вспоминала классику и не находила там чего-то подобного. После тяжелого и неприятного разговора с бретером лекарка осознала, что поступила слишком уж торопливо и некорректно, «вписав в блудняк» соратников без их согласия. Теперь же… Елена все чаще ловила себя на мысли, что, вероятно, сама идея изначально была ущербной и глупой.

Можно повторить без счета, дескать, таков «крестьянский менталитет», нельзя ожидать от людей высокого средневековья, в лучшем случае Ренессанса, модус операнди жителей ХХ века, выходцев из эпохи национальных государств. Здесь и понятия «нация» пока нет… Все за воротами — уже потустороннее, любой вооруженный человек — естественный враг и угроза. Можно… Но тут как с повторением слова «халва» — слаще во рту и легче в мыслях не становилось. И Елена всерьез начала думать о том, что, быть может, Шапюйи не был трусом, а просто лучше понимал ситуацию. И стоит эту лавочку свернуть… пока не поздно.


— Так себе, — сказал Бьярн, в свою очередь внимательно обозрев место действия. — Очень так себе. Я бы все это прошел, как пальцем в жир.

— Да, — с кислым видом произнесла Гамилла. Было неясно, ее угнетает ситуация или необходимость соглашаться в чем-либо с Бьярном. — Если пойдут на штурм, останавливать придется у самых ворот. А то и за воротами…

Елена хотела привычно сделать вид, что знает, понимает и вообще у нее Хитрый План, однако подумала и решила — хватит уж играть в старого мудрого ронина, уставшего от череды битв.

— Я не знала… — честно призналась она. — Не ожидала. Мне казалось, все должно быть… по-иному.

Было жарко и стыдно. И еще думалось — хорошо, что Артиго не видит, не слышит.

Бьярн шумно вздохнул, поправил здоровенный меч на поясе.

— Бывает, — неожиданно сказал он.

— Что? — глупо спросила Елена с пылающими ушами.

— Бывает, — повторил разбойник-искупитель. — Добрые дела обычно так и вершатся. Через жопу. Это злодействовать легко.

— Се разумный глас знатока и мастера, — буркнула Гамилла. Бьярн, конечно же, услышал и вместо едкого ответа лишь криво хмыкнул.

— Так или иначе, — рассудила арбалетчица. — Сильно больше нам уже не успеть. Потому укрепимся духом и положимся на Господа нашего.

Бьярн молча хлопнул ладонью по сердцу и поднял вверх указательный палец. женщины повторили жест, соглашаясь, что Бог един и сила Его безгранична. Изувеченный рыцарь проворчал «пойду, гляну, как толстопузый блевунчик» и спрыгнул на землю.

Елена и Гамилла помолчали немного. Меж домами поплыл запах варева, но вместо желания зарядиться калориями женщина чувствовала… страх. Вернее сказать — приближение мерзкого, слишком хорошо знакомого чувства, когда в животе вместо кишок извиваются скользкие угри, а у горла стоит желчная горечь.

— Возьмешь арбалет с моста? — Елена не стала уточнять, о каком оружии идет речь, Гамилла и так поняла, что Хель имеет в виду один из трофейных. Второй, к сожалению, затонул вместе с хозяином…

— Самострел, — поправила «госпожа стрел». — Да, возьму.

Ну, хоть что-то хорошее, подумала Елена. Гамилла питала к трофейному арбалету-самострелу все ту же необъяснимую ненависть, которая заставила поломать отличный баллестр. А лупить по забронированным кавалерам из пращи — занятие малополезное.

— Можно как-нибудь застрелить их предводителя насмерть? — спросила Елена, главным образом, чтобы отвлечься от зловещих симптомов грядущей паники. — Было бы проще. Раз — и наповал. А прочие разбегутся в ужасе…

Она умолкла, поняв, что несет чушь.

Арбалетчица помолчала, синяя татуировка на челюсти двинулась, будто зажив собственной жизнью. Елена вздохнула, готовясь к сокрушительному падению авторитета в глазах по крайней мере отдельно взятой спутницы.

— Ты ведь не знаешь, как действует волшебство стрелометания? — неожиданно спросила Гамилла.

— Нет, не знаю, — ответила Елена и тут же ахнула, не сдержавшись. Лекарке по умолчанию казалось, что магия такого рода — «личная», происходящая от носителя. Елене и в голову не приходило, что колдунство может быть еще и привязано к инструменту. Теперь, после наводящего вопроса, внезапно все встало на свои места.

— Вот именно, — вздохнула Гамилла, понурившись. Было видно, что тема ей неприятна и навевает тяжелую грусть, однако женщина через «не хочу» цедила сквозь зубы тяжкие слова.

— Мой зачарованный арбалет… забрали.

Елена сжала губы, стараясь «удержать лицо», не выразить всю гамму чувств, что рвались наружу. Она-то помнила обстоятельства, при которых арбалетчица по ее же рассказу лишилась оружия. Неудивительно, что Гамилла с такой болью вспоминает потерю. Однако… зуд любопытства и вполне искреннее желание помочь все же толкнули Елену к новым расспросам.

— А если купить или сделать новый арбалет и…Зачаровать его?

Гамилла вновь покосилась на собеседницу, поджав губы и неестественно выпрямившись. Казалось, она сейчас жестко прервет беседу, однако госпожа стрел все же ответила:

— Это возможно. Надо или обратиться к семье… или собрать несколько наших . И провести над оружием ритуал. Тогда сработает… может быть. Иногда не получается.

На языке у Елены вертелся следующий вполне естественный вопрос «так почему бы не сделать?», однако женщина вновь решила помолчать, и опять молчание оказалось к добру. Гамилла ответила сама, хоть и с прежним нежеланием:

— И конечно нужно будет подробно пояснить, что с утраченным оружием. Почему случилась утрата.

Елена уже и сама была не рада, что подняла тему, и самооправдания «я же не знала» помогали слабовато. Наверняка для Гамиллы каждое использование нормального оружия становилось мучением, напоминая, чего лишилась госпожа стрел. Терпеть можно долго, и все-таки боль утраты оказалась невыносимой.

Сколько же денег растоптала Гамилла?.. С куплей-продажей стрелкового оружия Елена дела не имела, однако слышала, что стоимость годного арбалета вполне могла сравняться с хорошим клинком, а то и превзойти. Сложность (соответственно, цена) заключалась в дуге, которая требовала и качественный металл, и правильную закалку. Плюс механизм взведения.

— Мне кажется… — Елена опять запнулась, терзаясь сомнениями, нужно ли здесь что-то говорить. Не лучше бы вспомнить старую мудрость «язык мой — враг мой»? И все же решилась. — Кажется, что первична тут сила посвященного. И если подумать… постараться…

Она умолкла, поняв, как глупо это звучит с точки зрения Гамиллы. Стало немного стыдно, а затем и много.

— Эх, — вздохнула Елена и решила, что в сложившихся обстоятельствах честность с откровенностью будут лучше всего. — Извини. Глупо вышло. Я… не хотела бередить душу.

«Не хотела, но получилось на отлично. Поздравляю саму себя»

— Ничего, — Гамилла пожала плечами. — Это все же правда. А правда не может унижать.

— Как солнце…

— Что?

Елена с трудом воздержалась от того, чтобы врезать со всей силы по твердому колу. Надо же было так эпично не сохранить язык за зубами! А теперь уж поздно, отвечать придется.

— Один мудрец, не помню имя, — она и в самом деле не помнила, в памяти осталась лишь фраза из какого-то фильма про вампиров, неплохого, кстати. — Правда, как солнце. От нее можно закрыться. Но солнце от этого не исчезнет.

На глаза сами собой навернулись не прошеные слезы. Она ведь уже вспоминала эту цитату — в разговоре с покойным Буазо. И он ответил, причем Елена помнила каждое слово искупителя, будто вчера их слышала:

«Мудро сказано. Совершенное зло остается, его уже не изменить, не вычеркнуть из прошлого, как ни прикрывайся ладошкой»

Буазо мертв. Погиб, спасая то ли подопечных, то ли товарищей, а может и тех, и других. И, вполне возможно, через день-два смертная тень раскаявшегося грешника встретит бывших спутников на том свете. Стараниями Елены!

— Хорошо сказано, — кивнула «госпожа стрел». — Мне нравится.

Елена опустила голову, пробормотала «надо посмотреть, как там другие…». Гамилла резко повернулась к спутнице, решительно взяла руку Хель в свои. Первым и естественным порывом Елены было освободиться, но женщина невероятным усилием сдержалась, замерла.

— Ты никого не заставляла.

Елена посмотрела на Гамиллу и вдруг поняла, что никогда не всматривалась как следует в лицо спутницы, хотя женщины провели бок о бок много месяцев. Это казалось… нескромным, что ли… А с учетом спесивости людей чести вполне могло быть воспринято как вызов. Конечно «госпожа» — не распальцованный индюк в шелках, но все-таки дворянка, и Елена в общении уже привычно делала поправку на этот нюанс. Но какого цвета глаза у арбалетчицы? Или, например, ее татуировка на лице. Елена привыкла думать, что это некий абстрактный орнамент, а ведь если присмотреться, бледно-синие чернила изображают что-то змееподобное.

Лекарка прерывисто вздохнула, не зная, что можно сказать и стоит ли вообще говорить. Гамилла едва заметно улыбнулась и добавила:

— Мы все сделали этот выбор сами. Потому хватит себя грызть и корить. Господь отмерит нам лишь то, что сочтет нужным.

Елена попробовала улыбнуться в ответ, получилось кривенько, кивнула и так же молча спрыгнула с помоста. На душе стало немного легче. Увы, лишь «немного», поскольку лекарка в Пантократора не очень верила. Да и насчет «сами выбрали» тоже сомнительно — достаточно вспомнить выразительную мину бретера, когда он осознал, что сын вслед за фамильяром готов поучаствовать в поножовщине за безвестную деревню.

И все-таки беспросветный сумрак в голове отчасти развеялся, уступил немного места благотворным соображениям в стиле «а вдруг все закончится благополучно?»

После женщину закрутил водоворот обычных неприятностей и забот. Она решала, советовала, уговаривала и даже угрожала, стараясь, по местному выражению, зашить прореху в молочной пенке. Что-то удалось, например, организовать более-менее подходящий госпиталь с постоянным дежурством костоправа. Что-то не вышло, скажем, пришлось окончательно закопать идею централизованного обучения пехотного резерва на случай прорыва злодеев за частокол.

Общаясь с межевым, пытаясь в очередной раз пробить идею выжженной земли за оградой, Елена встретила Гаваля. Менестрель, временно мобилизованный в качестве писаря-счетовода, буквально крался по улице, озираясь и в целом имея вид мелкого воришки, которого вот-вот прихватят на горячем. Судя по всему, юноша вознамерился последовать путем Шапюйи-младшего и дезертировать. Первым желанием Елены было воспрепятствовать и устыдить. Но через пару шагов она передумала, трезво задавшись вопросом: а чего ради? Как ни крути, молодой певец, на дуде игрец для войны никак не годился и батальных приключений не искал. Добровольцем не заявлялся и по большому счету обязательств перед Армией не имел. Клятву Артиго принес, но лекарка с трудом воспринимала серьезно те слова, пустые обещания под моросящим дождем. Поэтому… пусть идет. Невелика потеря, честно говоря.

Межевой снова перечислил стандартный набор объяснений, отчего никак не можно спалить без малого три десятка построек, и сколько человек с большой вероятностью помрет, ежели так поступить. Логика, в общем то, была вполне понятной и по-своему здравой: меньше деревенских производств — больше «пищевая» нагрузка при тех же сборах зерна — большему числу селян придется уходить на отхожие промыслы по весне. Учитывая окружающую обстановку, то есть общее падение хозяйства и разгул всевозможного бандитизма, до четверти (самое меньшее) отходников просто не вернется, еще четверть ничего не заработает. И все это напрямую конвертируется в смертность. А бандиты то ли придут, то ли нет…

Елена устала это слушать и поняла, что такую стену ей не пробить, поэтому в конце концов пожала плечами, отправилась общаться с новоприбывшей дружиной и сомнительным бароном-алкоголиком.

Общий подсчет вооруженной силы на страже Чернухи можно было представить вкратце следующим образом:

Арнцен-младший — храбр и готов к подвигам, однако храбрость эта проистекает больше от юношеского безрассудства и малоопытности. Боевой навык сомнителен, конь плох, доспех, вспоминая обороты покойного Деда, относится больше к порнографии. Тем не менее, мальчишка все же всадник и худо-бедно умеет драться. Кроме того настроен показать удаль «пред градом и миром».

Дядька — нормальный, крепкий «середнячок», примерно соответствует сержанту, только без коня. Ветеран многочисленных усобиц, который хорошо знает, какого цвета кровь и потроха.

Два брата, Колине и Маргатти оказались ценным приобретением. Елена даже постучалась с каждым из них на палках и осталась, в целом, довольна. По навыкам братья примерно соответствовали тому ландскнехту, с которым ученица Фигуэредо билась в столице на рыночной площади. То есть были классом выше обычного наемника и провинциального дружинника. А уж рядовой ополченец против братанов не имел ни единого шанса. Здесь чувствовались и опыт, и школа, пусть усеченная, простенькая. Елена хотела даже выспросить, у кого парочка брала уроки, но здраво подумав, решила, что это не к месту и не ко времени. Колине как более старший и опытный, оружием владел получше брата, а вооружен был наоборот, хуже, отдав хороший тесак младшему. Поэтому человеку со взглядом совы дали меч, который был в собственности Чернухи. Марьядек философически заметил, что теперь братьям легко дезертировать, ведь продав клинок, они с женами себя до весны обеспечат где угодно. Но пришлось рискнуть.

Пульрх, Драуг и Обух были типичными дружинниками, не больше и не меньше. Приемлемо владели древковым оружием (но не пиками), обладали кое-каким опытом и казались умеренно храбрыми.

«Мультиварио» не имел достоинств кроме чудовищных для Ойкумены габаритов и, как ни странно, хорошей выносливости. Бегать он никак не мог, зато, по словам коллег, ходил далеко и мог таскать разные тяжести. Елена перетолковала с Бьярном, и совместными усилиями лекарка с искупителем сымпровизировали боевой квартет. Для Писаря деревенские мастеровые оперативно сшили из старых одеял и зимней одежды гамбезон, а также сколотили ростовой щит-павезу. Конечно, все было шито-сколочено импровизированно, «на коленке», однако более-менее функционально. В боевом расписании толстяк должен был играть роль самоходного укрепления, схватив щит обеими руками. Копейщики Пульрх и Драуг становились позади с флангов, держа врагов на расстоянии, а Обух из-за спины Мультиварио колотил алебардой прорвавшихся в ближний бой. Получившаяся тактическая единица могла перегородить центральную улицу, например в случае падения ворот.

Жены Колине и Маргатти вместе с Виторой присоединились к деревенскому костоправу и сформировали более-менее действующий госпиталь. Теперь «военмедики» кипятили тряпки для бинтов, смешивали бальзамы из трав с топленым жиром и так далее. Елена решила, что четверых «медикусов» достаточно, здесь обойдутся без нее.

Затем лекарка серьезно переговорила со слугой Дьедонне, по совместительству конюхом. Но сначала объединенными усилиями они перевернули баронскую тушу набок, поскольку, слушая зверский храп, Елена неподдельно испугалась, что кавалер даст дуба с минуты на минуту. Выяснять родословную алкоголика не было ни времени, ни желания, поэтому со студиозом договорились на пять мешков овса, мешок зерна и долю в трофеях, буде такие возникнут. Особо оговаривалась ветеринарная помощь Барабану, если черный конь будет ранен в бою, и Елена, пусть с тяжким сердцем, пообещала, решив, что в случае чего рану дестрие как-нибудь зашьет. Вообще, сначала надо пережить баталию, потом будет видно.

А затем примчался на тощей лошадке гонец из дозора, выставленного на западной дороге. И зазвонил тревожный колокол.

Елена и Бьярн скорым шагом направились к воротам. По пути снова повстречали Гаваля, которого лекарка уже списала со счетов и мысленно вычеркнула из Армии. Менестрель казался еще более виноватым, потерянным и вообще являл собой образ страдающей совести.

— Сбежит, — уверенно предположил искупитель, косясь вослед горбившемуся парню, который спешил к восточным воротам.

— Соглашусь, — кивнула женщина, и оба вернулись к прерванному разговору.

Вокруг нарастала суета, привычно рыдали сельские тетки, кто-то спешил убежать, невзирая на «обчество». Впрочем, общей паники не случилось, что внушало определенные надежды.

— Как это возможно? — не понимала Елена. — Не могут же они убивать всех?

— Запросто, — пожал широченными плечами Бьярн. — Просто с таким редко встречаешься. Я же говорил, есть обычные разбойники, а есть «живодеры». Не свезло нам последних зацепить. Что поделаешь, Господь шлет испытания по Своему разумению, а не по нашим хотениям.

— А ведь всеобщая война пока не началась, — задумчиво промолвила женщина.

— Да. Но разгорится неминуемо, — кивнул Бьярн. — В пору Голода каждый другому становится волком. Таких поганцев через год расплодится как чумных крыс.

— Ну, пойдем, посмотрим на… крыс.

Елена со всей искренностью надеялась, что голос у нее ровный и спокойный. Вроде бы получилось казаться этакой Рыжей Соней, но, быть может, искупитель просто ей подыграл. Впрочем, и на том спасибо.

Солнце заходило медленно, а луна казалась мазком серого, потеряв бОльшую часть обычного света, поэтому вечерний мир окрасился в багрово-алые тона. И дымы, соответственно, были очень контрастными, живописными . Чем-то все это напоминало прошлогодние события с прохождением красной кометы.

У еще открытых ворот собралась почти вся Армия и мальчишка Арнцен, нахлобучивший древний шлем.

— Идут, — показал Раньян одной рукой, а другую машинально положил на длинную рукоять сабли. Смоляную кирасу бретер потерял в бою, когда отбивал Артиго, новой так и не обзавелся, поэтому сейчас его прикрывала обычная стеганка. Подобную защиту носили почти все, лишь у «рыцаренка» и Дьедонне имелся доспех получше. Мальчишка надел кольчугу с приклепанными пластинами, отчего стал похож на ратника из книг про монгольское нашествие. Дьедонне же натянул ватник, поверх кольчугу из крупных плоских колец, а третьим слоем еще и «корслет», то есть облегченную кирасу, фактически один лишь нагрудник с широкими и толстыми ремнями на спине. В таком виде барон казался утяжеленной и более злобной версией Мультиварио, под чьими шагами земля должна прогибаться и дрожать. Шлем у алкоголика тоже был неплох, довольно современная и качественная «круглая голова» у которой забрало представляло собой полусферу на петлях, сплошь перфорированную отверстиями с мизинец шириной. Шлем больше годился для пешего боя, однако Елена уже давно поняла: типичный кавалер носит не то, что хочется, а то, что может позволить сообразно тощему кошелю или попросту взял «с копья».

— Да, похоже, — сощурился Бьярн.

Елене показалось, что на дороге и в самом деле обозначилось некое движение, однако женщина не чувствовала уверенности. Точно так же это мог быть обман утомленных глаз и взбудораженного сознания.

Уже совсем неподалеку в небо метнулся огонь, и Кадфаль витиевато помянул «паршивых, в жопу ежиком траханых ублюдков».

Часовенка, вспомнила Елена. Там как раз была капличка, теперь, надо полагать, сожженная злодеями. Понятно, что у искупителя это действие понимания не нашло.

Лекарка и Кадфаль обменялись несколькими словами, мужчина неглубоко поклонился и быстрым шагом двинулся к дому старосты.

— Когда начнется, я поднимусь на крышу, — Гамилла кивнула ему вслед и качнула трофейным самострелом. — С юным господином, — кивок в сторону Артиго получился куда более уважительным.

Артиго стиснул в тонких руках вырезанный Гамиллой самострел. Мальчишка, облаченный в стеганку, дополнительно укрепленную войлоком, больше походил на беженца в холодную зиму, которого замотали во все, способное как-то согревать. Шлема для него не нашлось, отбирать у тех, кто должен был вступить в настоящий бой, не стали, поэтому на голове мальчика красовалась веревочная шапка, с войлочным колпаком и клапанами по бокам. Из-за них Артиго получил сходство еще и с монголо-татарским захватчиком. Лицо юного императора побледнело, а глаза чернели безумно расширенными зрачками. Однако мальчик сказал почти твердо, стеклянным голосом:

— Нет.

— Господин, — негромко вымолвил Раньян, злобно покосившись на Елену. — Вам нет нужды рисковать.

— Нет, — повторил Артиго, теперь уже стуча зубами. Казалось, он хотел добавить еще пару слов и сдержался, понимая, что непременно «даст петуха» или просто разрыдается.

— Господин, — вмешалась Елена, стараясь не встречаться взглядами с бретером. — Так и в самом деле правильнее. Каждый будет нести урон врагам как сумеет наилучшим образом. Вам стоит бросать в них стрелы вместе с госпожой Ферна.

О том, что самоделка в руках мальчика способна убить кого-нибудь только в упор и желательно прямо в глаз, лекарка умолчала. Поколебавшись, Артиго все же дал себя уговорить.

— Да, идут, — подтвердил Бьярн, который одним глазом видел побольше многих с двумя. — Один, два… четыре… А девчонка то по малолетней глупости ошиблась.

— Что? — спросил кто-то, кажется Марьядек. Браконьер вооружился копьем длиннее обычного, но короче пики. Наконечник был очень маленький, с детскую ладонь, походя на расплющенный гвоздь. Бывший пехотинец скупо объяснил: так оружие облегчается, а чтобы убить человека насмерть, достаточно и малой железки.

— Пятеро, — сообщил Бьярн. — Пять ублюдков на конях. Не четверо.

Арнцен-младший выпрямился, расправив не особенно широкие плечи, фальцетом провозгласил:

— Сколько бы их ни было, нет преград тому, кто сердцем храбр и стоек в вере своей!

Дядька тяжело вздохнул, глядя в спину племянника с неподдельной грустью, мягким осуждением и тревогой.

— Зато вроде бы пешцев меньше, — продолжил считать Бьярн. — Пара десятков, не четверть сотни.

— Сладкого дай, — бросил через плечо барон, его ипохондрический слуга тут же повиновался, угостив Барабана комком патоки, вываренной до состояния пластилина. На дестрие-полукровке висела стеганая попона, свисающая почти до копыт. Голову животного прикрывал шлем «шаффрон» с внушающими уважение следами от выправленных вмятин. Ранее лекарка уже разглядела коня внимательнее и отметила старые шрамы в обширном ассортименте. Животное побывало не в одном бою, и убить скотинку пытались разнообразно. Очевидно, Гамилла верно оценила Барабана как серьезный актив, заставляющий уважать и хозяина.

Сам Дьедонне после пробуждения оскорблениями больше не кидался, однако подчеркнуто не обращал внимания на «быдлов», общаясь лишь с теми, кого считал равными себе, то есть Артиго, Бьярном, Гамиллой, младшим Арнценом и отчасти Еленой.

Барабан слопал патоку, одобрительно фыркнул и подошел к хозяину ближе, положил мощную башку на плечо хозяина. Глаза животного в прорезях шаффрона казались не-по звериному спокойными и умными. Дьедонне молча провел широкой ладонью по шее Барабана. И человек, и конь больше всего походили на старых товарищей, которым не нужно обмениваться словами, чтобы понимать друг друга.

Пятеро злодейских всадников казались угольно-черными фигурами, негативом, положенным на цветную картину. За их спинами танцевало пламя, сжирающее капличку, а также угадывалось движение пешей толпы, растянутой в колонну. Никто не торопился, «живодеры» продвигались с неспешностью и целеустремленностью быков из старого пошлого анекдота.

— Необычные мудаки, — угрюмо сообщил Бьярн. — Не вижу большого обоза. Нет пленников и баб. Очень сдержанные парни.

Елене понадобилось несколько мгновений, чтобы понять: искупитель употребил слово «сдержанные» в смысле «компактные», собранные и быстрые.

— И как это понимать?

Женщина уже привыкла, что искалеченный верзила отлично разбирается в теме грабежа и злодейств, поэтому его мнение весьма значимо и, как правило, соответствует действительности. Бьярн себя ждать не заставил, объяснив:

— Не просто шатаются. Идут по плану. Лишнего не берут, свидетелей не оставляют, насколько получится. Обузу за собой не тащат.

— И?.. — лекарка все еще не понимала.

— Обычно такая сволота начинает просто бродить и гадить, — терпеливо разъяснил искупитель. — Как саранча. Выжрет одно поле, перелетает к следующему, какое поближе. Солдатская дрянь обрастает имуществом как падаль червями. Каждый хочет, чтобы за ним катился пяток телег с награбленным и столько же баб, по одной на каждый день недели. Чтобы жизнь интереснее была. А эти шагают по-легкому, ничего лишнего. Думаю, они более-менее представляют, что тут и где в округе. Хотят обнести все, насколько получится, взять побольше и уйти как можно дальше, — седой грешник подвигал скошенной челюстью, соображая. — Вообще годный план, хороший. Если быстро и умнО провернуться, как раз выйдет набить мешки да махнуть через границу в другое королевство. Пока зима и холода, то да се, будет уже не до них. Ну, это ладно. А вот на самом деле плохо…

— Да? — подбодрила Елена, торопя с продолжением.

— Может быть, конечно, они сами по себе суровые как горские мудозвоны из знаменных полков… Те, что идут без телег, пленных не берут и шлюхами в походе брезгуют.

Подслушивающий Марьядек ухмыльнулся, дождавшись из уст рыцаря признание силы пешцев. Скупое, но все же признание.

— Но это вряд ли, к нашему счастью, — продолжил искупитель. — Таких со службы не прогоняют. Значит, сволочь обычная, но командир у них должен быть умный и жесткий. Умеет заставить ублюдков делать как надо, а не как хочется. Опасный враг.

— Что ж, скоро узнаем, — подытожила Елена, видя, что противники уже совсем близко, едва-едва за пределами эффективной дальности выстрела из обычного лука.

— Закрывайте ворота, ставьте «рогатки», — отдал указание Бьярн, и первый шагнул на лесенку помоста за частоколом.

## Глава 18

Глава 18


Пока селяне запирали ворота на толстый брус и дополнительно подпирали кольями, рядом с Раньяном встал межевой. В руках лысый дед сжимал толстую палку, окованную железом и с шипом на конце — типичное оружие городского ополченца. Остальные управляющие рассредоточились по всему забору, каждый имел под началом отряд селян.

— Все по местам! — проорал Кадфаль с вышки над старостиным домом. — Ухи с глазами разиньте пошире! С этих станется кузяво болтать, пока другие в тихом углу через тын полезут!

Передовой всадник подъехал к воротам на расстояние метров двадцати, прежде чем Гамилла скомандовала, демонстрируя арбалет:

— Стой!

— Как пожелаете, любезная госпожа, — бандит слегка поклонился, так что получилось одновременно и шутовски, и значительно. Вроде уязвил, но в то же время продемонстрировал некоторое уважение. Говорил он ясно и громко, так что расстояние помехой не было.

Елена жадно всматривалась в бетьяра, искала некие следы вырождения, особенной жестокости на челе, в общем то, что можно было бы назвать «печатью злодейства». И не находила. Ни окровавленных по локоть рук, ни лохмотьев человечины в зубах, ни отрезанных голов у седла. Обычный всадник, лекарка таких навидалась за годы жизни «здесь». Средних лет, недавно бритый, но лицо уже обметала седоватая щетина. Рожа простоватая, широкая, но взгляд очень внимательный, цепкий, совсем как у телохранителя-грызуна Флессы, имя которого Елена запамятовала. Шлем неплохой, пусть и лишенный забрала. Кираса, ярко выделяющаяся на общем фоне амуниции — еще лучше, очень дорогая и качественная вещь, не по чину разбойнику. Два меча — кавалерийский у седла и второй на поясе, для ближнего боя. Еще и клевец на длинной рукояти, аляповато и дорого украшенный. Кольчужные рукава и чулки блестят, начищенные, прочая одежда добротна и вполне богата. В общем бетьяр смотрелся как обычный барон, вполне преуспевающий. Два элемента лишь выбивались из образа — отсутствие герба плюс десяток золотых и серебряных цепей, висящих на груди, поверх стали. Ни люди чести, ни мещане, ни купцы так украшения не носили. Цепь считалась обязательным атрибутом для сколь-нибудь состоятельного человека, чем выше положение, чем дороже аксессуар. «Парадная» герцогская цепь Флессы вообще имела звенья толщиной с детский мизинец. Однако такая драгоценность надевалась в единственном экземпляре, без исключений.

И чем больше лекарка смотрела на серые и желтые украшения — толстые и тонкие, простые и декорированные — тем прочнее укреплялась неприятная ассоциация. Все это напоминало… да, пожалуй — фотографии немецких оккупантов с многочисленными часами на руке. Неправедные трофеи, выставленные напоказ.

— Варвары, — процедил сквозь зубы Дьедонне и по-мужицки сплюнул. — Дикари…

— Э?.. — не поняла Елена.

— Кираса, — пояснила арбалетчица, поскольку барон сделал вид, что не расслышал вопрос от бабы неясного происхождения и статуса.

— Не понимаю.

Пока злодейский всадник поглаживал коня по холке, успокаивая животное, Гамилла кратко пояснила, что на бетьяре кираса, которая была некогда очень хорошей, кованой не просто на рыцаря, а на жандарма. Теперь же броня изуродована — проймы уширены варварскими пропилами, чтобы сделать ее более удобной для пешего боя. Судя по блеску, надругательство сие произошло недавно, и сотворить подобное могла только полная скотина. В голосе арбалетчицы звучала неподдельная мука знатока и ценителя, но Елена осталась в недоумении — если хозяину так удобнее, отчего бы не подогнать броню под задачи? Впрочем, лекарка оставила мнение при себе.

— Я вижу здесь не только грязных смердов, но и людей достойных! Так что предлагаю просто, без изысков, — звучно сообщил бетьяр. — Вы чужаки, вам здесь делать нечего. Собирайтесь и уходите. Прочее вас не касается.

Повисло тяжелое молчание.

Арнцен поглядел на соратников, губы у мальчишки дрожали, тощие светлые усики несмотря на холод покрылись капельками пота. «Рыцаренок», судя по всему, хотел возопить что-нибудь духоподъемное и благородное, но сдерживался, видя, как более старшие и опытные хранят молчание.

В очередной раз случился обмен красноречивыми взглядами — все дружно гадали, кто выступил глашатаем, а также лицом, принимающим решения. В конце концов (и неожиданно для Елены) Раньян поправил саблю и зычно ответил:

— Думаю, мы останемся.

В свете заходящего солнца и огней бретер снова казался прежним убийцей без страха и сомнений. Мрачный, сосредоточенный, бледный, как вампир. Пальцы в толстой перчатке с кажущейся рассеянностью оглаживали рубин в рукояти сабли, даренной королем.

— Двум сообществам достойных людей в этом клоповнике тесновато, — предположил «живодер».

— Похоже на то, — согласился Раньян.

И так главное было сказано, недомолвок не осталось.

Теперь немного помолчал бетьяр, внимательно и поочередно глядя на лица противников. затем он перевел взгляд на знамя «господина Отайго», которое дисциплинированно держал Марьядек.

Елена ждала типичный вопрос про герб и семью, но парламентер спросил неожиданно и, кажется, искренне удивляясь:

— А вам-то все это зачем?

— Надо, — кратко и завершенно сообщил Раньян, и Елене показалось, что бретер снова покосился на нее.

— Это глупо, любезные господа.

Казалось, «живодер» вполне искренне пытался даже не уговорить оппонентов, а уяснить для самого себя, что тут происходит и чем руководствуются эти удивительные люди разношерстного облика. Судя по виду Раньяна, с его уст готово было сорваться что-нибудь вроде «полностью согласен», но вслух бретер ответил:

— И все же мы останемся здесь. А вам лучше проследовать дальше.

— Увы, дорога проходит сквозь… — бетьяр махнул в сторону ворот, иллюстрируя сказанное действием и показывая, что обойти Чернуху никак невозможно.

— И слева, и справа очень удобные тропинки, — сумрачно посоветовал Раньян. — Пройдут и всадники, и телеги.

«Живодер» оперся на переднюю луку рыцарского седла, похожего на скамейку. Как человек, никуда не спешащий и готовый обсудить интересные вещи. Еще немного помолчал и задумчиво сказал, рассуждая вслух:

— Клоповник зажиточен, и все же оплатить вам такую защиту не сможет. Не стоит провиант и всякое барахло такого риска. Деньги здесь какие-то есть, но время осенних платежей и податей минуло, так что звонкого серебра осталось немного. Так в чем ваш профит? Хотите вымутить землю у местного владетеля? Что не сумел защитить, над тем больше не властен?

— Тебе не понять, — честно вымолвил Раньян.

— Возможно, — с легкостью согласился бетьяр. — Возможно. И все равно глупо, с какой стороны ни глянь. Ведь вы такие же, как мы.

— Мы не равны, — покачал головой бретер.

— Отчего же? — главарь по-прежнему честно удивлялся и старался уяснить позицию будущих врагов.

Его конь фыркнул, перебрал ногами, и за частоколом, почуяв соперника, громко засопел Барабан, щелкая зубами, как настоящий волк.

— Гляньте на себя, — предложил бетьяр. — Если вы не таковские, где ваша свита, где вассалы и гербы? Подлинные, а не вот это…

— Этот не хуже прочих, — насупился бретер, но «живодер» замечание проигнорировал.

— И кто вступится за вас, кто объявит меня кровным врагом, если я всех порешу? — спросил бандит.

«Если» звучало очень похоже на «когда». Злодей ухмылялся под козырьком шлема, и молчание было ему ответом. Елене казалось, что Артиго буквально скрипит зубами, однако маленький император не издал ни звука.

— Ты пореши сначала, — тихонько шепнул Марьядек, но крепкой уверенности в его словах не было.

— Мы одинаковы, — подытожил враг. — Люди меча, люди войны. Нас все ненавидят и желают невзгод, но и мы никому не обязаны. Мы не сеем и не пашем. Мы не просим, а берем. И какой вам прок стоять за навозных свиней до конца? Что вы за это получите кроме жратвы и злобных взглядов за спиной?

— Пожалуй, ничего, — буркнул Дьедонне, вытирая лицо беретом. Судя по истрепанности головного убора, служил он главным образом как платок, в том числе носовой. Барон страшно потел в тройной защите, однако стоял твердо и уже не казался шатким забулдыгой.

— Так что драться нам резону нет. Уходите, мы вас не тронем. Не по доброте душевной, а просто связываться неразумно, профита мало. Ступайте на юг или север, как захотите, а дорога на восток наша. Или… — главарь ухмыльнулся. — Присоединяйтесь.

— Дорога полсотни рыл не прокормит, — негромко, но звучно высказался Бьярн, опираясь на меч в ножнах. Легкий ветерок трепал жидкие волосы, расчесывал белесые пряди.

— Ну, так с полусотней рыл можно и на добычу побольше замахнуться, — еще шире улыбнулся бетьяр. — Не все же деревни обносить. Я вот от городка какого-нибудь не отказался бы. Зиму лучше проводить за толстыми стенами, грея зад у теплой печи, с жирным окороком на тарелке. Не так ли, братья мои? — обратился он через плечо к понемногу стягивающейся банде.

«Живодеры» с полным согласием загудели вразнобой, но громко и уверенно, главным образом указывая командиру, что тот забыл четвертый обязательный элемент доброй зимовки — сговорчивых баб. Хотя можно и несговорчивых, веревки да палка в зубы решают проблему. Теперь кулаками в перчатках скрипнула Елена, а Гамилла побелела, как мертвец.

Кое-кто из пешцев уже деловито раскатывал сарай на дрова. Стучали ободьями колес телеги. Оставшиеся четыре всадника пока держались немного поодаль. Под вечерним небом голоса бандитов разносились далеко, и за спинами, среди домов, послышались тихие подвывания. Елена должна была бы ощутить жалость к деревенским бабам, однако чувствовала только мстительное злорадство: вот вам, кретины сельские, не захотели готовиться к смертному бою как следует, теперь скулите в ужасе.

— Решайте, — твердо и громко предложил бетьяр. — С нами или за ворота. Третьего не будет.

— Идемте, ваше… — Гамилла осеклась, скользнув косым взглядом по новым спутникам. — Время готовиться.

Артиго кивнул и пошел за арбалетчицей, смешно перебирая ногами под стеганым «пальто» ниже колен. За спиной у мальчика болтались на веревочной перевязи самоделка «госпожи стрел», а также плетеный из бересты футляр со свеженаструганными «болтами». Гамилла обернулась и одними губами немо произнесла «я позабочусь». Раньян благодарно кивнул. Лицо у бретера оказалось таким, что Елене страшно было даже коситься на любовника, теперь, скорее всего бывшего.

— Что ж, ваш выбор, — согласился переговорщик и тронул поводья, разворачивая коня.

Вот сейчас бы его и пристрелить, подумала Елена, дернулась было, чтобы остановить Гамиллу, затем пустила вытянутую руку. Увы, нет. Не с такого расстояния, не из самострела с деревянной дугой и не противника, у которого без брони только рожа, и ту он все время как бы невзначай прикрывает рукой в кольчужной варежке.

— Сегодня, — тихо вымолвил Бьярн, пока злодей возвращался к своим. — Все решится сегодня.

— Думаешь? Уверен? — спросил Раньян.

— Теперь да. Как в истинности Шестидесяти Шести Атрибутов Господа нашего, — Бьярн набожно поднял меч вместо пальца, рукоятью вверх. В эти мгновения он удивительно походил на крестоносца из земной истории.

— Не разойдемся?

— Никак. У этого слова с делом не разойдутся. И время он тратить не станет. Ночью отдохнут, пожрут. Попугают, чтобы смерды не спали и ссались от ужаса. Если ведут за собой пленников, кого не жалко, замучают перед воротами напоказ. И в предрассветный, самый темный час, пойдут на приступ. Мужичье разбежится. Мы… ну, тут как Пантократор даст.

— Ясно. Обойду ворота, ободрю стражу, — Раньян спустился на землю, делая вид, что не замечает лекарку.

— Как это будет? — осипшим голосом задала вопрос Елена.

— Быстро. Такое всегда завершается быстро.

— Я думала, начнется осада, вылазки…

Елена понурилась, отчетливо понимая, что ни хрена не понимает в военном деле. Приняла за сами звезды их отражение в пруду, так, кажется…

— Для серьезной осады и людей надо побольше, и качество… другое, — несмотря на катастрофичность обстоятельств, Бьярн казался необычно спокойным и умиротворенным. — Так что одна сшибка. Четверть часа и все закончится.

— Ну…

Елена выдохнула, стараясь изгнать вместе с теплым воздухом из легких гнусную дрожь и страх.

— Ну, что ж, — повторила она. — Тогда по местам. Ночь будет длинной.


Она догнала Раньяна ближе к старостиному дому. Артиго карабкался по лестнице на крышу, стараясь не упасть, запутавшись в долгополом ватнике. Гамилла протягивала ему руку, отложив трофейный самострел.

— Подожди… — Елена положила руку на локоть бретера… точнее хотела, но Раньян плавным движением отвел плечо, так что пальцы лекарки ухватили воздух.

Женщина стиснула зубы, молча переживая оскорбительное унижение.

— Хелинда…

Мечник впервые назвал ее полным именем, которое дал фамильяру Артиго. Голос бретера звенел, как промороженный лютым холодом клинок, готовый лопнуть от малейшего щелчка.

— … ты, кажется, ничего не поняла.

Елена почувствовала, как верхняя губа сама поднимается, обнажая клыки, словно у хищника. Давненько женщина не позволяла никому говорить с собой в подобном тоне. И все же она слушала.

Раньян глядел на нее сверху вниз, удивительно похожий на того сдержанного убийцу, каким Елена помнила его на Пустошах. Только волосы острижены, а в оставшемся «ежике» отчетливо блестит седина, заметная даже при слабом свете, свежий шрам пересекает челюсть, заходя на подбородок. Но взгляд… взгляд прежний — черный, принадлежащий тому, для кого ценность человеческой жизни — пустое, бессмысленное понятие.

— Хелинда, ты втравила нас в бой насмерть, — с кажущейся бесстрастностью вымолвил бретер. — Скажи, сколько настоящих битв тебе довелось пережить?

— Одну, — буквально процедила сквозь зубы Елена и тут же поправилась, вспомнив страшный абордаж, где рассталась с жизнью Шена. — Две.

— Две… — мрачно повторил за ней Раньян. — И, насколько я помню, в каждой ты потеряла… знакомых людей.

Знакомые люди … Казалось, это было невозможно, и все же она стиснула зубы еще крепче, а лицо опалил жар прилившей крови.

Шена. Колдун Бизо. Искупитель цин Туйе. А Венсан-Шарлей потерял руку. Елена понимала, к чему ведет собеседник, и чувствовала, как судорога сводит крепко сжатые кулаки. Ярость, стыд, негодование, запоздавшее раскаяние… сложная гамма ярчайших эмоций выжигала ее душу изнутри.

— Вот именно, — Раньян прочитал ответ на ее лице, покрасневшем, как в порыве ураганной страсти, но по совсем иной причине. — Будет схватка. И даже если мы победим… а это вряд ли… кто-то неизбежно погибнет. Снова.

— Не… справедливо… — каждый слог давался ей нелегко, пробиваясь через пересохшее горло. — Это нечестно! Я не виновата в тех смертях!

— Да, — с той же холодностью отозвался бретер. — Но в этих… что случатся еще до восхода… будешь.

Елена ударила его в грудь, импульсивно, без замысла, повинуясь яркой вспышке злости. Это было не рассуждающее действие, которое происходило из желания прекратить бичевание сделанной глупости. Так ребенок бьет чашку, доведенный до предела обвинительной речью строгих родителей. Бретер чуть развернулся вбок, пропуская кулак, перехватил руку женщину у запястья, Елена столь же быстро, инстинктивно вывернула кисть, освобождаясь от захвата. Часть сознания лекарки-фехтовальщицы наблюдала за происходящим отстраненно, как судья на поединке, и эта часть отметила, что движение Раньяна безупречно. Колени чуть согнуты, одна нога выпрямляется, другая сгибается, ось вращения находится между пяток, таким образом, получается разворот корпуса без «виляния задом», которое едко и зло высмеивал покойный Чертежник. С другой стороны, высвобождение руки тоже получилось отлично.

На мгновение женщина почувствовала дурноту, приступ нереальности , будто сразу две жизни, прожитые бок-о-бок параллельно, соединились, хлестнув по голому рассудку. Откуда она знает, как нужно сбивать чужой захват?.. Как правильно развернуть кисть и держать пальцы, чтобы не потянуть связки?.. Фигуэредо этому не учил, то была наука, преподанная Чумой, но… Елена совершенно не помнила, чтобы Раньян учил ее таким вещам. Как будто навык поставил кто-то еще, напрочь забытый. Человек с глазами…

«Задвоенный», параллельный мир дрогнул, как танец помех на многократно перезаписанной видеопленке. Все опять вернулось к единому потоку событий, запечатленных в памяти. Елена тряхнула головой, сбрасывая морок, глубоко вдохнула. Раньян все же отступил, кривя и облизывая губы. Бретер чуть согнулся, прижимая локоть к животу, там, где лекарка сколько-то недель назад самолично зашила самую опасную рану. Теперь мужчина и женщина глядели друг на друга с одной высоты.

— Я не принуждала вас, никого из вас, — проговорила Елена, повторив слова Гамиллы и с душевной болью чувствуя, насколько это слабое оправдание.

Раньян глубоко, осторожно вдохнул и выдохнул, будто проверяя, во что ему обошлось напряжение, не разошлись ли стежки на зашитых ранах. Наконец бретер ответил:

— Не принуждала. Но поставила перед выбором без выбора. Там, где женщина проявляет доблесть мужчины…

Он закашлялся, оборвав речь. Сплюнул в ладонь, проверяя, нет ли крови. Елена отвернулась, прекрасно понимания, что должно было прозвучать далее. Когда женщина ведет себя подобно мужу, юный император отступить не мог, тем более, что пальцы гнул не кто-нибудь, а его «фамильяр». Как говорил мальчишка: где ляжет одна голова, там и вторая окажется. А где сюзерен, там и его спутники.

— Я спасала вас, — прошептала Елена. — Вы живы лишь благодаря мне. Оба.

— Так это долговая расписка? — поднял брови мужчина. Кажется, теперь слова давались ему с болью. — Мы обязаны тебе, и пришло время отдавать заем?

— Н-нет…

Деревня вокруг жила сумеречной жизнью, необычной, чуждой укладу селян. Как настоящая крепость в осаде. Очевидно, мало кто спал поздним вечером и вряд ли кто-нибудь сомкнет очи до утра. Однако бретер и лекарка будто находились в пузыре невидимости. Все делали вид, что их здесь нет, что никто не видит и не слышит… то ли скандал, то ли выяснение отношений, в общем — тяжелый диалог. Непростой разговор двух людей, задавшихся вопросом — а не чужие ли они друг другу?

— Ты безответственна, — голос Раньяна стегал как бичом. — Ты бежишь за своими фантазиями… на погибель тем, кто рядом.

Елена вновь промолчала.

— Если с ним… — Раньян осекся, подошел чуть ближе и поднял руку так, словно хотел взять женщину за пуговицу или воротник стеганки. Но широкая ладонь замерла, будто натолкнувшись на горящий взгляд лекарки.

Елена ждала: сейчас последует угроза, что-нибудь вроде «тебе не жить», но бретер наклонился и проговорил одними губами, буквально прошептал:

— Я жалею, что встретил тебя. Жалею, что доверился тебе. Лучше бы…

— Договаривай, — прошипела сквозь зубы Елена. — Лучше бы нам никогда не встречаться? Лучше бы… меня убили шарповники?

Мужчина странно дернул головой, будто у него конвульсивно сокращались связки на шее. Угрюмо выдавил:

— Я так не говорил.

— Ну и сделал бы что-нибудь! — выпалила женщина. — Схватил бы его в охапку и бежал куда глаза глядят! Но ты остался. А теперь винишь меня за то, что сам же выбрал! Скотина ты неблагодарная! Вы оба живы из-за меня! Каждого из вас я вытащила с того света, своими руками!

Она потрясла кулаками в перчатках, недавно красивых и стильных, «городских», теперь изрядно поношенных, с расползающимися швами. Некстати вспомнилось, что именно в них Елена поубивала «Четырех Бэ». Пятна от крови ублюдков вывести не удалось, так они и остались — темное на черном.

Лицо бретера перекосила жуткая судорога, левая рука сама собой легла на рукоять сабли, быстро, заученным десятками тысяч повторений движением. На мгновение женщине показалось, что в следующую секунду последует удар. Совсем недавно это значило бы верную гибель, однако «недавно» это не «сейчас»… Много чего случилось за короткое время, и лучший боец в своем поколении стал «всего лишь» очень хорошим. И теперь этого было уже недостаточно. Елена машинально, на голых рефлексах ответила тем же движением и разворотом, готовясь на следующем «такте» уйти от удара и атаковать самой. Казалось, еще доля секунды, один перестук сердца, и на деревенской улице разыграется драма, уродливая пародия на все тех же «Самураев», когда судьба двух людей решается двумя же ударами клинков. Но тут зычный голос барона Дьедонне завел очередную военную песню.


Вставай, юнец, ведь близок бой,

Уж сапоги чеканят такт,

И надрывается гобой:

«Господь, во власти я твоей!»


Держись, неопытный боец,

Ведь первым примешь ты удар,

Быть может, встретишь свой конец,

Почувствовав от стали жар!


Грызи зубами, бей, круши,

Ведь сожжены назад мосты,

Руками намертво души,

Хотя и сам уж ранен ты.


Конный алкоголик петь любил и, кажется, умел. На четвертом куплете к нему внезапно присоединился Бьярн. Искупитель, надо полагать, изначально был чужд благородному искусству вокала, и страшные ранения таланта не прибавили, так что пение Бьярна вызывало ассоциации с воем грешников из глубин ада. Однако недостаток умений седой калека восполнял громкостью и энтузиазмом. Так, на пару, они закончили:


Не закрывай свои глаза,

Ты нужен армии живым,

И губы силятся сказать,

Что мы в итоге победим!


Покрыты трупами поля,

Сраженья шум уже затих,

И скоро мать сыра земля

Обнимет детушек своих.


И вот, боец, окончен бой,

Но, слышишь, трубы не звучат,

Ты пал, восславленный герой,

Не встретив пламенный закат!


На вражеской стороне громко заорали, выражая одобрение дуэтом, затем возобновился стук топоров и треск дерева. судя по всему, бандиты собирались запалить хороший костер, может и не один. Однако, за исключением разбираемых на дрова, иные постройки еще не жгли, что было странно.

Раньян медленно, словно преодолевая некую силу, убрал пальцы с кожаной оплетки. Так же молча развернулся, чтобы уйти. Пару мгновений женщина разрывалась между стремлением крикнуть в темную спину «козел!» и остановить его. Но удержалась и от первого, и от второго. Бретер зашагал к северным воротам, а Елена стиснула кулаки, направилась к востоку, чувствуя, как стучат по ноге обтянутые гладкой кожей ножны с мечом.

Палка… шест… древко с чем-то на конце, думала она, стараясь вытеснить сторонними рассуждениями кавардак мыслей в голове. Надо забить голову чем-то сиюминутным, практическим… если, вернее когда схватка развернется посредь Чернухи, меч станет нехорошим подспорьем. Нужно что-то длинное, противокавалерийское.


Она обошла всю Чернуху, видя, как деревенские воспряли духом. На женщину поглядывали чуть ли не торжествующе, дескать, она сулила всяческие ужасы, а злодеи пока даже красного петуха не пустили, сжигая брошенную лесопилку и прочее добро за частоколом. «Живодеры» пока вели себя едва ли образцово, строго в противовес ужасам, которые прорицал Бьярн. Никаких голов на копьях, замученных пленников и прочих эксцессов. Но там, где селяне видели надежду, Елена чувствовала нарастающий ужас. В действиях противника просматривались жесткая дисциплина и расчет, а чернуховцы за редким исключением с каждым часом расслаблялись, думая, что столь безобидные, смирные завоеватели скоро утомятся и пойдут себе дальше.

У южных ворот один из братьев-мечников громко учил сельских девиц, что правильно выговаривать его имя: «Марга-а-э-э-этти!», растягивая «э» как можно дольше. Странно, что его жена смотрела на эти шалости сквозь пальцы, но в каждой семье свой устав. Старший брат вместе с Кадфалем опустился на колени, молясь.

Гаваль и в самом деле сбежал, на него махнули рукой, ушел себе и ушел, вольному воля. Боевой квартет из Писаря-щитоносца и трех копейщиков сторожил западные ворота как самая большая тактическая единица. Арнцен-младший деятельно приставал к Дьедонне, видя в боевом алкоголике сурового кавалера, знатока рыцарских искусств и прочих добродетелей. Могучий барон стоически терпел, отделываясь краткими фразами наподобие «да, так есть», «от сего большая польза исходит» и «бить надо со всех сил». Дядька шатался с племянником как привязанный, однако старался не отсвечивать особо, этакая молчаливая тень. Елене показалось, что незаконнорожденный мучается какими-то тяжкими думами, притом не связанными с грядущей баталией. Создавалось впечатление, что Дядьку грызет совесть, во всяком случае, на «рыцаренка» он глядел как побитая собака на украденную кость. Но женщина решила не навешивать себе чужие комплексы и мутные проблемы. Гамилла и Артиго оставались на крыше и бдили. В общем все находились при деле.

Злодеи, наконец, запалили могучий костер, метнувший оранжевые языки выше деревьев, жарили, судя по запаху, мясо, предаваясь умеренному кутежу. Пели что-то с бесконечным числом куплетов и рифмами только к слову «жопа».

Несмотря на близкую полночь, Чернуха бодрствовала, селяне зажигали все, что могло светить, будто в надежде отогнать страхи рукотворными огоньками. Готлиб «Писарь», проходя мимо, тяжело дыша и отдуваясь, неожиданно сунул Елене просяной хлебец, больше похожий на застывшую кашу, обжаренную в сковороде. Вид Мультиварио имел при этом застенчивый и очень трогательный, как школьник, долго выбиравший между опциями «дернуть за косичку» и «подарить шоколадку». Совершив доброе дело, Писарь ушел к своим, дальше нести службу, а Елена, жуя пресный мякиш, вспомнила, что просяная мука схватывается очень плохо, и для нормальной выпечки ее лучше мешать с чем-то еще. Наверное, этот хлебец пекли «вчистую», как есть. Учитывая габариты щитоносца и общую страсть к еде, жертва для толстяка и впрямь была нешуточная. Елена аж умилилась, несмотря на сумеречное состояние души.

Жены братьев, Мара и Лара, полностью захватили господство над полевой кухней, оттеснив деревенских баб, и готовили поздний ужин, он же, наверняка, ранний завтрак. Любой защитник мог подойти, чтобы получить добрую порцию жирной похлебки. Ха, вот уж где, наверное, крепко пропишется Мультиварио…

Елена прошла мимо деревенского плотника и «десятского» казначея. Хранитель скарбницы желал убедиться, что в случае чего, двуручный топор не подведет. Плотник зажал длинное топорище в приспособлении, похожем на верстак с увесистым рычагом, и обрабатывал дерево попеременно скобелем и куском мутного стекла. Глядя на это, Елена вновь подумала, сколь мало ведает о деревенской жизни, быте и ремеслах. Вроде бы не первый день уже зависли в Чернухе, а по-прежнему как на чужой планете в окружении инопланетян. Она так и не узнала, каким образом тут организовано трехполье, почему всех до мокрых штанов пугает ранняя весна и множество иных вещей. Опять неотложные заботы, опять недосуг…

Будто в ответ ее печали зычно заорал Кадфаль. Вопиял он странное, на манер проповеди, однако вовсе не религиозное:

— Всякой доброй крестьянин должен по утру встать зимою и летом до рассвету, обуться, одеться, умываться, голову вычесать, отдать Богу долг, принести молитву, потом осмотреть свою скотину и птиц накормить, хлевы вычистить, коров выдоить; а после того делать разную по времени надлежащую работу до времени пищу имать. Всякая крестьянка должна уметь хлебы печь, добрые делать квасы, хорошие стряпать разные кушанья; в саду хозяйка должна иметь фрукты и овощи всякие, такие как яблоки, груши, а равно иные насыщающие, тако же и ягоды. Взращивая, а равно сбирая в полях да лесах капусту, огурцы, лук, чеснок, хрен, ретку, брюкву, репу, морковь, горох, бобы, пастернак, петрушку, грибы, травы превсяческие, добрый хозяин тем в силах чрез всю зиму хорошо себя довольствовать и от скотской пищи не привязным быть. И тако же всякий богобоязный человек, который ежечасно упражняется в работе, всегда здоров и бодр, а который спит меры сверх, ест много, тот ежечасно болезни себя подвергает!

Елена почесала в затылке и решила, что бывшему крестьянину лучше знать, о чем говорить с «паствой». Скорее всего, Кадфаль успокаивал селян обыденными речами. А напрасно, кстати… лучше бы пугал, наверное, чтобы все были на взводе и готовы. Или нет… тут не разберешь.

Затем к лекарке привязался горбун-костоправ, и они на удивление долго, ко взаимной пользе обсуждали, как лучше зашивать глубокие порезы, а также вели разговор об иных процедурах. Елена поделилась опытом ампутаций, припомнив самую первую, еще на Пустошах. Горбун же открыл ей массу нового про всяческие отвары, микстуры и прочее использование даров природы. Елена искренне считала себя неплохим аптекарем, который способен готовить немало полезных зелий, однако не знала и половины того, что ветеринар-медик считал само собой разумеющимся. Похоже, тут имело смысл взять бумагу и кое-что записать. Договорились обменяться навыками, на том и разошлись.

Время тихонько плелось час за часом. Дозорные бдели, ничего не происходило. Почувствовав невероятную усталость, Елена присела на очень старый и черный пенек, оставшийся, видимо, после корчевки леса много лет назад. Судя по зеркальной гладкости спила женщина была далеко не первой, кто счел пень удобным для отдыха. Елена бездумно проследила взглядом за мышью, что карабкалась по щели в стене ближайшего дома. Вяло подумала, как плохо все закончилось с Раньяном. И вообще не заладилось с Несмешной армией…

Так-то планов, конечно, громадье. Можно и административную реформу спланировать, и новые кодексы составить, но если глянуть на все здраво… жалкая горстка беглецов, которых мало что связывает. Мальчишка хоть и считает себя наследником, владетелем Ойкумены, на деле жив до сих пор лишь стараниями отца (который обречен на удел верного слуги) и совсем чужой спасительницы. А что изменится, дойди Армия до северных земель? Да ничего, по большому счету… Что проку мечтать о справедливом господстве над миллионами, если уже четверть сотни ублюдков — непреодолимая сила?

Первый снег закружился в холодном воздухе, начал падать красивыми пушинками, очень медленно, в полном безветрии. Утром все это растает, превратится в грязь, но сейчас… чудесно. Как в сказке.

Хотелось заплакать. Спрятаться где-нибудь в темном уголке и по-настоящему разрыдаться, как в детстве, чтобы с очистительными слезами ушел ноющий, дергающий за сердце и душу страх. А заодно разочарование и сожаление. Елена шмыгнула носом, сгорбилась и подтянула выше толстый воротник, сложила руки на груди, чтобы тепло меньше просачивалось сквозь долгополую стеганку. Наверное со стороны она похожа на бездомного из старых фильмов. Чаплин там и другие. Только здесь никто не знает, что такое «немая комедия» и не узнает еще много веков. Даже если предположить, что материк пойдет вестернизированной дорогой безудержного прогресса.

Эх, а ведь интересно получилось бы, черт возьми! Ведь Церковь Пантократора и Демиурги категорически за все, что развивает человека и его разум. Потому что Бог суть Отец, Пастырь и Садовник в единой сущности, соответственно, Его радует взросление чад, прирост агнцев и возвышение древ. Как-то так, вроде бы…

Так что если бы удалось запустить «тут» настоящую технологическую революцию, она помчалась бы как паровоз, наверное куда быстрее чем на Земле. Но… снова голые мечты о несбыточном. Или нет?.. Сонные мысли тянулись медленно, Елена все никак не могла сосредоточиться, чтобы понять, отчего ей так хочется думать про Кадфаля и Бьярна. Они чем-то важны…

Пальцы мерзли — женщина не стала брать толстые перчатки-варежки, чтобы ладони было свободнее на рукояти меча. Теперь жалела. Надо бы сходить, взять, заодно и копьецо найти.

Снег падал…

Елена прикрыла веки, чтобы на пару минут дать отдых уставшим глазам.

Плохо, плохо все вышло. Шена мертва. Дессоль где-то далеко и, скорее всего, не переживет новую беременность. Раньян… то, что представлялось чудесным началом, в итоге оказалось короткой связью, мучительной и полной разочарования для обоих. Буазо лежит в холодной земле. Палач Квокк. Баала с Малышкой. Выходит, красноглазая ведьма была в чем-то права — за пришелицей из иного мира тянется долгий след из мертвецов. И пустых мечтаний.

Пора остепениться? Пусть мир горит в огне бедствий, коль такова его судьба? Осесть где-нибудь подальше, в большом городе, научиться сутулиться, пряча высокий рост, снова перекрасить волосы. И…

Несмотря на холод, она задремала. Снег тихонько опускался, закрывая черную стеганку и шапку белым пухом.

Елена спала глубоким сном, полных неприятных сновидений, когда знакомый голос завопил истошно: «Тревога! Берегитесь!!!», и черные тени взметнулись над высоким забором, словно запущенные из баллист.

* * *

Песня — «Битва при Цорндорфе» Дарьи Стронг, но как обычно, в моей адаптации.


Кадфаль цитирует пейзанам «Нравоучение жизни доброго крестьянина» от 1772 года.


Хоть я и не люблю нарратив в отрыве от текста, все же, как показывает практика, некоторые вещи следует проговаривать.

Когда вы подумаете, что Елена ведет себя не на 20+ лет и вообще творит в отношениях с Раньяном какую-то хрень, то не забудьте, что у «попаданки» крайне односторонний опыт, в том числе и в построении любовных взаимоотношений. Обычная городская девочка оказалась брошена в ожесточенную борьбу за существование, а первая по-настоящему значимая симпатия в ее жизни трагически погибла, притом защищая саму Елену-Тейну. Затем связь с двумя аристократками, которую (то есть связь) можно назвать сугубо «плотской», к тому же с изначальным, глубоким неравенством партнеров. И… все, собственно. Поэтому, несмотря на жесткую школу жизни, а также довольно солидный набор покойников на личном счету, Елена попросту не знает, как надо строить отношения. И не умеет. Тем более с убийцей.

## Глава 19

Глава 19


— Дорогой, тебя ждет сюрприз.

Кааппе Фийамон очаровательно улыбнулась, и, как обычно, Шотан почувствовал завораживающую смесь возбуждения, любопытства и вожделения, приправленных изысканной ноткой страха. Да, самому себе граф откровенно признавался — эта женщина могла бы поучить кое-чему даже столь искушенного воина и ценителя необычных увеселений. Научить и слегка, самую малость напугать. Не опасностью (к этому граф, слава Богу, привык давным-давно), а своей оригинальностью, категорическим несоответствием образу, который предписывали женщине правила и устои общества. Временами Безземельный даже гадал — женщина ли это вообще? Быть может, таинственный народец подменил младенца в колыбели на свое отродье, искусно придав ему вид человеческого ребенка? Или ночной кровопийца, Mae’r anghenfil принял образ прекрасной дамы?

Впрочем, граф давно отринул все оковы, что диктуемы правилами людей и церковными заповедями. Когда Безземельный сжимал в объятиях гибкое женское тело (отнюдь не ледяное, как пристало дьявольскому созданию) и предавался иным развлечениям в обществе прекрасной любовницы, ему было в высшей степени безразлично, что думает по этому поводу кто-либо, включая Пантократора.

— Жди, — она улыбнулась, как обычно — самыми уголками губ, будто лисица-мужеед из старых южных сказок.

Эта улыбка представлялась особенно прекрасной, неповторимой в сочетании с холодным взглядом каменных глаз, как огонь и пламень. Шотану пришлось даже выдохнуть, расслабляя напрягшиеся мышцы. Кааппе, тем временем, закрыла дверь, оставив графа одного в зале, как призрака, заблудившегося в шелках и бархате. Одного и в ожидании чего-то удивительного, загадочного.

На всякий случай граф проверил, как ходит в ножнах клинок недлинного широкого меча, удобного в комнатах с мебелью, где слишком тесно для оружия поля боя. Удовольствие удовольствием, но, как показывает невеселый опыт, смерть всегда стоит за левым плечом благородного мужа. Собственно и неблагородного тоже, но лишь человек чести встречает Сестру Могил открыто, без страха и с готовностью противостоять до последнего вздоха.

Верная охрана ждет за стеной, хватит лишь громкого призыва или дуновения в особый свисток, неслышимый прочим, но… покойный император Хайберт, уже прозванный Несчастливым, тоже звал на помощь. Даже вернейшие из верных могут опоздать… или как будто запоздать в нужный момент.

Ожидание тянулось и тянулось. За дверью, что прикрыла, уходя, Кааппе, царила ватная тишина. Некстати (или наоборот, очень к месту) вспомнилась история о князе Монферато, чьи подкупленные слуги затупили меч господина, и когда убийцы ворвались в покои, бедняга оказался вооружен лишь стальной палкой.

Шотан покрутил в пальцах свисток, исполненный в виде пустякового украшения, проверил второй кинжал, скрытый в ножнах на бедре, под сложной шнуровкой замшевых штанов. Можно было еще выпить бокал вина, тем более, открытая бутылка услужливо покоилась в заполненном льдом ведре из сплава олова и свинца. Шотан отвернулся и нахмурился, разминая кисти, будто и в самом деле ждал скорую схватку.

Подозрительно…

В тот момент, когда граф уже примеривался, как выбить сапогом дверь, Кааппе вернулась, необычно тихая и сдержанная. Одного лишь взгляда на нее Шотану хватило, чтобы понять — сегодня графа ждут развлечения совершенно иного рода.

— Ступай, — она указала на дверь, оставшись недвижимой, без намерения сопровождать его.

Граф положил ей руку на лицо, провел сильными. крепкими, как железо, пальцами по атласной коже, сжал красные губы, несильно, остановившись на той грани, за которой начинается истинная боль. Кааппе глубоко, протяжно вдохнула, не переменившись, однако, в лице.

— Ты заслужила наказание за свое лукавство, — негромко вымолвил граф.

— И я найду того, кто ответит за мои грехи, — тепло ее дыхания и слов буквально обжигали загрубевшую кожу на ладони Шотана.

— Надеюсь.

— Ты останешься доволен, — в ее холодном голосе отчетливо зазвенела нотка обещания, которое никогда не разочаровывало графа.

Шотан помедлил пару секунд, качнул головой и убрал пальцы, положил руку на оплетенную медной проволокой рукоять меча. Без особой демонстрации, просто чтобы не терять времени, если все же дело повернется к неприятностям.

— Ступай, — повторила Кааппе. теперь было видно, что молодая женщина, сохраняя броню внешней беспристрастности, все же ощутимо нервничает.


Патриарх семейства Фийамон был худ, согбен и в целом производил впечатление обычного дворянина в годах. Человеку посчастливилось дожить до преклонных лет, не сложив голову в боях и внутрисемейных интригах, а хорошая жизнь в достатке позволила сохранить здоровье (умеренное) в том возрасте, когда простолюдина уже свозят на погост. Лицо у дедушки было открытым и добрым, такие хорошо смотрятся на картинах, обязательно в сочетании с малыми детьми. Ухоженная бородка (вразрез старой моде на бритые щеки, демонстрирующие здоровье обладателя) прикрывала морщинистую кожу, мягкая всепонимающая улыбка в высшей степени располагала .

Однако взгляд и платье говорили ясно: сей муж весьма и весьма непрост. Впрочем, даже если бы Шотан не умел читать лица людей и не представлял, сколько может стоить кафтан с драгоценной вышивкой, бриллиантовыми пуговицами, а также золотая «цепь достоинства» с изумрудами и рубинами — граф хорошо знал, что патриарх никогда не брал в руки меч или копье, однако спровадил в могилу десятки врагов. И сотни должников, которые впали в грех необязательности.

Шотан сел, не спрашивая дозволения и вообще не проронив ни слова. В иных обстоятельствах это выглядело бы неприкрытым оскорблением — несмотря на принадлежность к единому сословию, разница между «солдатским графом» и приматором кристально чистой крови была весьма ощутимой. Но сейчас дело иное. Старик Фийамон явно хотел достичь полной секретности, беседуя с гостем как равным. Поэтому граф намеренно перешагнул невидимую преграду и, судя по всему, не ошибся.

Герцог Мальявиль аусф Фийамон, патриарх, носитель прославленного герба «Меч и Булава» немного кривился на правый бок, неловко поджимая руку, наверное страдал от боли в суставах. В остальном же сохранял добродушно-оптимистический вид.

С полминуты двое мужчин, старый и относительно молодой, прямо глядели друг на друга, как торговцы, пристально оценивающие товар — годен ли, не содержит скрытых изъянов, достоин высокой цены? Обычно в подобных ситуациях Шотан тянул молчание до последнего, памятуя золотое правило сложных переговоров: кто первый молвил слово, тот проиграл. Однако теперь счел за лучшее нарушить его.

— Приветствую и радуюсь тому, что самолично лицезрю столь благородную особу, обладающую многочисленными достоинствами.

Чтобы сделать короткую речь более значимой, граф качнул головой в том, что можно было бы назвать приветственным поклоном, хотя и с определенной натяжкой. В целом Шотан старался идти по тонкому канату, балансируя между открытой демонстрацией уважения к высокому собеседнику и столь же явным проявлением собственной значимости.

— Приветствую, друг мой, — ответил, наконец, старик. Голос у него скрипел и дребезжал соответственно возрасту, но дикция была восхитительной, так что хотелось слушать еще и еще, что скажет этот златоустный человек.

— Если бы ваша дочь предупредила меня… — граф позволил многозначительной паузе сгуститься над столом подобно тени.

— О, моя Кааппе, милая шалунья, она умеет обставить… события … необычно, — с кажущейся легкомысленностью отмахнулся герцог. Впрочем, глаза старика блестели в отраженном свете ламп, будто полированные камни, совсем как у «шалуньи». Надо полагать, то была семейная черта.

Старик выдержал новую паузу и продолжил в тот момент, когда Шотан уже собрался вымолвить что-нибудь еще.

— Пожалуй, мне стоит принести самые искренние извинения. Наша встреча идет вразрез с правилами хорошего тона и не соответствует давним традициям…

Да уж, подумал Шотан, более чем. По сложившимся канонам такой визит следовало предварить, по меньшей мере, пятью шагами, начиная со слухов о желательности подобного мероприятия, как бы невзначай пущенных через клиентов и друзей. В случае крайней нужды считалась допустимой (хотя на самой грани приличий) и укороченная версия, однако даже она стояла очень далеко от происходящего здесь, сейчас. Вслух же граф уверил собеседника в том, что искренне рад подобной задушевности, едва ли не семейственности визита.

— Замечательно, — качнул головой приматор, и Шотан уверился в том, что старик, несмотря на бодрый вид, очень болен. Шея его двигалась рывками, будто на долю секунды заклинивая в каждом позвонке, губы же кривила гримаса боли, настолько привычной, что хозяин ветхого тела воспринимал ее как неотъемлемое качество и не пытался скрывать.

— Коль уж мы начали так славно и хорошо, минуя ритуал, я скромно предложу и в дальнейшем придерживаться… — старик сделал многозначительную паузу. — Подобной неформальности. Увы, ночь коротка, а вопрос, требующий нашего внимания, весьма… значим.

— Склонен согласиться, — теперь наступила очередь графа качнуть головой в знак понимания.

Шотан подумал, не сказать ли что-нибудь вроде «признателен за снисхождение к моей скромной особе», но передумал. Старому чучелу что-то было нужно, очень сильно. И тайно. Старик Фийамон никогда в жизни (по крайней мере, официально) не посещал столицу Империи, отговариваясь тем, что воздух большого города вреден для слабой груди, порождая чахотку и другие неприятности.

Ростовщик испытывает нужду, что ж, поможем просителю, сберегая ценное время.

— Чего вы хотите? — прямо спросил Шотан. — Или, точнее, кого вы желаете убить?

— Резко, — поморщился герцог. — Очень резко. И не куртуазно.

— Ночь коротка, — напомнил граф. — А ко мне редко обращаются затем, чтобы выслушать мнение о серебряной эпохе староимперской поэзии. Мои таланты лежат в иной области.

— Что ж, справедливо, — патриарх сложил пальцы домиком. На правой кисти суставы почти не гнулись, вновь утверждая графа в правильности наблюдений относительно здоровья собеседника.

— Тогда потратим время с пользой, — решил старик. — Я не хочу, чтобы вы кого-то убили. Хотя… не исключено, что подобная услуга… дружеская, разумеется, ни в коем случае не возмездный заказ… понадобится в дальнейшем. И не единожды.

Шотан отметил это как интересную мысль на будущее, внешне же сохранил безразличный, едва ли не скучающий вид. Хотя вряд ли обманул этим старого лиса.

— Но сегодня я хотел предложить вам иное.

— Что же именно? — Шотан был не на шутку заинтригован. Он, конечно, привык уже находиться близ Трона и непосредственно участвовать в определении судеб мира, однако тайная встреча с одним из Двадцати, представителем по-настоящему высокой аристократии — это, прямо скажем, нерядовое событие. И перспективное.

— Император Оттовио замыслил поход на север. Большой поход, каких не было уже много десятилетий. Для вразумления «Огненной реки».

Старик не спрашивал, не намекал, он говорил с несуетливой утвердительностью, отмечая факт.

Хорошие шпионы, подумал Шотан, очень хорошие. Граф не ждал, что грандиозный замысел разгрома Чайитэ удастся надолго сохранить в тайне, однако был впечатлен тем, как быстро секрет просочился наружу, из дворцовых покоев. Впрочем, положение великих ростовщиков Ойкумены вынуждало знать все и про всех.

— Здесь следует сказать «мне о том ничего не ведомо», — ответил граф, позволив явиться некоторой и весьма красноречивой недосказанности.

— Разумеется, — поощрительно улыбнулся патриарх. — И вам, дорогой фо-ишпан, уготована значительная роль в грядущем… предприятии.

— Что ж, если бы подобное, в самом деле, планировалось, — склонил голову Шотан. — Очевидно, Его Величество мог бы оказать некоторую милость и облечь меня доверием.

— Более того, император Оттовио вполне мог бы назначить вас командующим. И непременно назначит, поскольку иных, более достойных кандидатур в его окружении попросту нет.

Справедливо и точно замечено, подумал Шотан с толикой оправданного самодовольства. Каждый из Ужасной Четверки обладает собственными талантами, но командира лучше, чем Безземельный в их числе не сыскать. Гайот, конечно, хорош в искусстве боя и осад, но князь умеет водить в бой пехоту, а исход войн решает кавалерия. Кроме того, лучшая в Ойкумене конная рота идет в сражения под флагом графа Шотана. А скоро этих рот окажется больше — и все они будут организованы по образу и подобию отряда Безземельного, командовать ими станут его ученики, друзья и ставленники. Сила тяжелой кавалерии будет стиснута в одном кулаке, и его удар принесет победу Оттовио. А самому графу… впрочем, здесь открывались головокружительные перспективы, над которыми Шотан хотел подумать отдельно и в одиночестве. Ведь королевству нужен король, а если все пройдет, как задумано, трон Северо-востока окажется пустым…

Фийамон будто читал мысли собеседника, он протянул паузу ровно настолько, чтобы череда сладостных чаяний пронеслась в голове Шотана, и продолжил неожиданным:

— Мое предложение просто и безыскусно. Проиграйте эту кампанию.

Граф едва не поперхнулся, моргнул в растерянности, сложив руки на груди. Оглянулся, думая, что где-нибудь за портьерой подслушивает специальный слуга. Лишь сделав эти ненужные, вредные телодвижения, Шотан вновь обрел самоконтроль и выпрямился, придав холеному лицу выражение бесстрастной мраморной статуи.

— Решительное предложение, — сказал он. — Безапелляционное.

— Семья Фийамон зарабатывает не долгими речами, — усмехнулся вредный старик. — А делами. Дело я и предлагаю.

— Звучит предложением измены, — пробормотал Шотан, лихорадочно думая, как бы хитро вывернуть себе на пользу несущиеся вскачь события и речи. Строго говоря, он предполагал, что придет к чему-то в этом роде, однако старый хрен рубанул сплеча и до самой земли. К такому Безземельный оказался не готов и явственно потерял лицо. Это было… неприятно. Унизительно и обидно.

— Что ж, как сказал бы Монвузен, — граф намеренно опустил титул «сподвижника», словно показывая собеседнику, что островной ренегат им, представителям почтенных материковых фамилий, не ровня. — «Маски прочь».

— Хорошо сказано, — кивнул с одобрением герцог. — Итак, в чем суть. Намерение императора привести в чувство зарвавшуюся дворнягу понятно и естественно. Если бы речь шла о простом вразумлении высшим низшего, проблемы бы не было. Но в этом сезоне модно срывать королевские знамена со стен и убивать приматоров насмерть. А «Охотничий Пес» задолжал мне. Задолжал много .

Не совсем верно, подумал граф, Сибуайенны формально сохранили трон… Хотя с другой стороны, да, есть в этом крупица истины. Особенно если принять во внимание уход предыдущего императора. Фийамон говорил меж тем:

— И я опасаюсь, что получить долг с упраздненной фамилии будет не проще, чем с крестьянина зерно после дождливой осени. Кроме того…

Старик, не чинясь, высморкался, небрежно бросил платок стоимостью в расшитый жемчугом кафтан. Продолжил в гробовой тишине:

— Кроме того, подобные… предприятия создают опасные прецеденты. Нынешний «Пес» — идиот, жадный и глупый. Но он — человек чести высшей пробы, настоящий приматор. В отличие от выскочек Сибуайеннов. Сегодня он, завтра…

Старик позволил многозначительной паузе как следует проникнуть в уши графа, наведя на правильные соображения. И развил мысль далее:

— Научить уму-разуму, поставить на место зарвавшегося королька и его глупую свиту — это хорошо, это правильно и разумно. Однако гнать с трона, громить весь укоренившийся порядок в королевстве… Было бы чересчур вредно и несвоевременно. Поэтому я возьму на себя смелость предложить вам несколько… подправить решительную политику Его Величества. Вы, друг мой, опытный командир, храбрый воин, чьи достоинства не подвергаются сомнению. Будучи коннетаблем, вы сможете… подобрать верный баланс между победами и, скажем так… не-победами. Чтобы Оттовио почувствовал себя императором-воителем, однако все мы избежали радикальных… эксцессов. Вы сможете обставить все таким образом, словно решительный успех находился ближе вытянутого пальца, и лишь Господне вмешательство стало преградой. В конце концов, люди надеются и бросают вызов судьбе, но исход всякого дела определяет Пантократор.

Фийамон говорил неспешно и вдумчиво, выделяя ключевые слова паузами и ударениями.

— Демиурги с этим не согласились бы, — пробормотал Шотан, но старик будто и не расслышал ремарку.

— Победе над Северо-востоком — безусловное «да». В конце концов, императорский престиж следует поддерживать на высоком уровне. Без позолоченного гвоздя, на котором закреплена пирамида власти в Ойкумене, наступают хаос и анархия, они вредны для процветания и доходов. Но разгрому и тем более погрому достойной фамилии, всей целокупности королевской власти на северном восходе… столь же решительное «нет». Так я полагаю.

— Вы забываете существенное, — с тем же рассудительным спокойствием ответил Шотан. — Хаос и анархия вредны для вас. А мой доход как раз складывается из суммы безудержного насилия и разрушения. Там, где менялы горько плачут, солдат хохочет.

— Безусловно, — качнул головой старик, глядя на собеседника, как добрый дедушка, который обещает богатое наследство. — Упущенное вами должно быть соответствующим образом уравновешено и вознаграждено.

Пауза

— Что вы предлагаете за измену? — спросил граф, и слова его будто покатились тяжелыми камнями по гладкому столу из ценного дерева.

— Очень много денег, — сразу же отозвался патриарх. — Хорошие земли. И мне кажется, Ашхтвицер звучит как-то… неполно. Фийамон-Ашхтвицер, так гораздо лучше, как считаете?

— Кто? — резко и быстро вопросил Шотан.

— Кааппе.

— Войти в семью через брак с младшей дочерью… да еще с подмоченной репутацией…

Граф намеренно позволил себе лишнее, на грани оскорбления, а если подумать, то и переступив эту грань. Но если мытарь, в самом деле, решительно желает получить результат, интересно, какова будет реакция.

— Не все младшие дочери одинаково… ущербны… — герцог ухитрился вложить в одну фразу столько скрытого смысла, что граф пожалел о своей провокации. Старик явно знал — и прямо намекнул о своем знании — что Безземельный осторожно предлагал Вартенслебену породниться. И получил столь же аккуратный, намеком, но все же решительный отказ. Старая полудохлая скотина! Конечно, формально граф-солдат герцогу не ровня, но, учитывая, что род Ашхтвицеров старше западных парвеню, а также общую близость к Трону… Можно было бы и пойти навстречу сподвижнику! Как будто рука Флессы прям такое сокровище, что лишь сам император достоин ее коснуться. Учитывая, что стерва давно уже не девственна и вообще сосредоточение распутства. Да за такое «сокровище» нужно еще приплачивать сверх приданого!

— И в вашем положении младшая дочь — лучший выбор. Наиболее перспективный, — закончил мысль патриарх.

— Поясните, — резко потребовал граф, думая, что его пытаются унизить. Дескать, и мелочью перебьешься.

— Наградой в данном случае будет не сама по себе рука моей младшей дочери, — терпеливо разъяснил вредный, но умный старик. — Но возможности, что открываются разумному человеку путем вхождения в столь благородный и почтенный род, как семейство Фийамон. При этом таковое вхождение не должно выглядеть платой за что-либо. Ведь мы все чуждаемся пересудов и слухов, не правда ли?

Он криво улыбнулся, прищурив правый глаз, да так и не раскрыв сомкнутые веки. Теперь Фийамон глядел на Шотана одним лишь оком, и стеклянная поверхность зрачка словно поглощала без остатка весь свет, падавший от ламп.

— Женитьба на Кааппе выглядит естественно, как продолжение теплой и нежной дружбы, что связала двух благородных людей. При этом желто-зеленая повязка сделает вас полноценным членом семьи, который сможет пользоваться всеми привилегиями и правами Фийамонов. Кроме того, будучи супругом прелестной Кааппе, вы сможете расширить свои увлечения.

Шотан дернул щекой, и старик ехидно уточнил:

— Не те увлечения, о коих вы подумали. Я имел в виду взыскание долгов. Моя малышка, как вы должно быть знаете, ведает именно этой ветвью нашего семейного дела. И когда сильный муж помогает рачительной супруге, это всеми будет воспринято с пониманием. Кроме того, подобное положение сделает вас менее… зависимым от судьбы Оттовио.

— Мое положение у Трона незыблемо, — отрезал Шотан. — Если что-то и может ему всерьез угрожать, это вами задуманная и предлагаемая измена.

— Так и есть, — немедленно согласился герцог, обезоружив собеседника, но тут же многозначительно добавил. — Сейчас и в некотором будущем. Однако мне ли напоминать вам, что бытие человеческое не предопределено и подвержено всяческим колебаниям? «Как вообще смертный может с уверенностью говорить „завтра в моей жизни случится это и то“, когда судьба его лишь малая песчинка в шестерне, что вращается дланью Господней, а дьявол подобно твари подлой и шкодной, подсыпает песок в дивный механизм?» Бывает, что люди возносятся из небытия к высотам богатства и могущества, но случается и наоборот. Вкусы меняются, развлечения приедаются, характеры дурнеют, прежние друзья… надоедают.

— Император пожаловал мне владения. И привилегии, — Шотан постарался, чтобы его скульптурно-гладкое лицо сохранило мраморную неподвижность. Однако, следует признать, старик уязвил точно и больно, как опытный боец.

— А то, что император даровал, он же в силах забрать, — подхватил Фийамон. — Не говоря о том, что даже императоры смертны. Притом, случается, внезапно смертны…

И вновь Шотану понадобилось нешуточное усилие, чтобы «сохранить лицо». Формально патриарх не сказал ничего провокационного, всего лишь констатация очевидного, не более того. Однако выражение морщинистого лица и едкий тон вопияли: «я знаю, как закончил дни Хайберт Готдуа!»

— А новые владыки склонны обзаводиться новыми фаворитами. Которым потребуются подарки вкупе с прочими изъявлениями благосклонности сюзерена…

Отвратительная в своей правдивости мысль повисла над столом, как облако зловонного дыма. Шотан и рад был бы отмахнуться с брезгливостью, однако… все так и обстоит, если быть честным перед самим собой. Граф сделал головокружительную, невероятную карьеру для того, кто вознесся, не имея ни друзей, ни денег, ни положения, не оглядываясь на отчий дом, забрав лишь старую клячу и рваную кольчугу. Даже меча ему не досталось, фамильная ценность была перезаложена трижды, пока в конце концов не сгинула в сундуках поганого купчишки, собиравшего реликты Старой империи. Но у всего есть оборотная сторона. Что быстро пришло и не закреплено со всей надежностью браком, давними традициями, принадлежностью к семье приматоров — то и уйти может столь же стремительно.

Старый хрен предлагал не просто деньги вкупе с прочими ценностями, а положение , то, что можно использовать как щит на всю последующую жизнь, а также передать потомкам. То, что при верном подходе уже не зависит от милостей Оттовио, чье положение, ежели говорить прямо и честно, далеко не столь великолепно, как все полагают…

Граф-воин посмотрел в широко раскрытый глаз благородного менялы-ростовщика. Мало кто мог похвалиться, что способен выдержать немигающий взгляд Шотана, и тем немногим требовалось явственное усилие. Фийамон же, казалось, едва ли не забавлялся «гляделками», уставившись на собеседника широким и круглым, как у совы, глазом. Старческие, красные веки чуть заметно подрагивали, но светлый зрачок с пятнышком начинающейся катаракты, казался расписанной стекляшкой. Совсем как у младшей дочери.

— Приданое, — граф тщательно контролировал тон, и сторонний человек услышал бы только безэмоциональное слово. Но ростовщик понял, что это был вопрос. Если бы сейчас Фийамон позволил себе хотя бы намек на торжество — усмешку, приподнятую бровь, что угодно — разговор закончился бы немедленно. Но старик кивнул, сохраняя на лице маску живого интереса.

— Обсуждаемо, — сказал Фийамон.

— Мне нужны гарантии, — с тем же непробиваемым бесстрастием сообщил Шотан.

— Вы не верите словам приматора, наследника сенаторов Старой Империи, — укоризненно покачал головой патриарх, и загадочным образом это не прозвучало как ирония. Старый откупщик лишь отметил факт, притом очевидный, не провоцируя собеседника.

— Увы, — кивнул граф. — Жизнь научила меня, что когда речь заходит о выгоде, слова черни, купца и рыцаря весят одинаково.

— То есть ничего, — с кривой улыбкой подхватил Фийамон.

— Именно, — вежливо склонил голову Шотан.

— Что ж… — герцог энергично потер сухие ладони, похожие на лапки насекомого. — Тогда, пожалуй, время торговаться и составлять писаный договор. Впрочем…

Он усмехнулся, едва заметно тряся головой на блюде из вороха драгоценных кружев.

— Прошу извинить меня, любезный граф. Возраст, этот проклятый возраст… Каждое усилие невероятно утомляет… особливо напряжение в состязании умов. Увы, увы, зад мой требует мягкой подушки, а желудок теплой каши.

Из глубокой тени выступила Кааппе, сложив руки на животе, с видом почтительной дщери благородного рода. Она протянула старику обложенную серебром трость с набалдашником из бивня северного зверя, подставила плечо, не согнувшись под тяжестью грузного тела патриарха. Сейчас, когда отец и дочь встали бок о бок, Шотан подумал, что старику нет нужды сомневаться в кровном родстве.

— Дальнейшие переговоры будет вести моя очаровательная и умненькая девочка, — сообщил Фийамон. — Я, знаете ли, в этом отношении радикал и, не побоюсь гадостного слова, новатор. Считаю, что младое поколение должно само добиваться выгодных для себя условий. Кроме того, не следует нам общаться дольше необходимого. Оборотная сторона могущества и знатности в том, что сотни глаз беспрерывно следят за тобой. И каждый час отсутствия множит вопросы — куда это подевался старый хрыч? Чем он занят и как сие можно использовать себе во благо? А торговля, сдается мне, затянется и будет весьма… жесткой.

— Понимаю, — Шотан обращался вроде бы к патриарху, но смотрел на женщину, оценивая ее новым взглядом, с учетом новых возможностей. Да… не было в Кааппе едва уловимой субстанции, которую называют в общем и абстрактно — «стилем». Того, что сразу выделяло в любом собрании тех же Вартенслебенов. Ничего не поделаешь, зато взыскательница долгов обладает иными достоинствами, в том числе и разделяет увлечения возможного супруга.

— Вас здесь не было, — понимающе кивнул граф. — Мы никогда не встречались.

— Истинно так, — вернул кивок Фийамон. — И пусть Господь наш Пантократор благословит начинания семьи, дорогой… — он сделал внушительную паузу и закончил одним лишь веским словом. — Родственник.


* * *


— Вот список, который вы хотели видеть, Ваше Величество.

— Да. Посмотрю позже, — отрывисто сказал император, не поднимая взгляд от пергамента со рядами чисел.

— Вам что-нибудь еще нужно? — осведомилась маркиза. Вроде бы ничего не изменилось в ее голосе, однако молодой человек почувствовал укол стыда и понимания, что вел себя… некуртуазно. Не следует поступать с верными друзьями так же как с обычными дворянами и даже, не приведи господь, прислугой. Хорошо, что оба секретаря, ежечасно находившиеся близ персоны государя, отосланы с поручениями, соответственно избавлены от присутствия в сомнительной ситуации, а также распространения сплетен касательно оной.

— Прошу простить меня, — император поднялся и качнул головой, обозначив поклон вежливости. — Дела. Очень много дел. И мало времени.

Теперь склонила голову Биэль, ниже и почтительнее, однако весьма далеко от придворного челобитья. Как младший старшему, а не слуга — господину.

— Сколько? — спросил Оттовио, решив, что если уж беседа все-таки завязалась, некоторые вещи можно прояснить и голосом, дав отдых утомленным глазам.

— Две тысячи сто тридцать жандармов, — ответила маркиза и тут же поправилась. — Копий жандармов.

— Хорошо, — кивнул император, шевеля пальцами, черно-синими от въевшихся чернил.

В коридоре что-то уронили, послышалась ругань и звук оплеухи, затем рявкнул стражник, и дальше нерадивые трудились молча. Работа шла, несмотря на поздний час. Император пожелал молельную, обустроенную по собственному вкусу — император получит ее.

Оттовио тяжело вздохнул и посмотрел на заваленный пергаментом и бумагами стол. Точнее на сложное сооружение в центре которого находился стол, а по обе стороны в виде рогов полумесяца растягивались тумбы, шкафы, опять столы, пюпитры… И конечно же бумаги, бумаги, еще больше исписанных бумаг с расчетами, прошениями, отчетами, просьбами.

— Воистину, каждый мальчик желает стать могущественным правителем, — грустно подумал вслух Оттовио. — И никто не ждет, что могущество — в первую и главную очередь не бешеная скачка в первых рядах войска навстречу победам. Это кропотливая работа, не терпящая небрежения.

— Да, мой император, — согласилась Биэль. Лицо маркизы казалось бледно-мраморным из-за обилия пудры, глаза прикрывала крошечная вуаль, якобы от яркого света, но молодой император хорошо знал свое ближайшее окружение и видел, что полупрозрачная ткань скрывает синяки вокруг глаз. И темные круги, похожие на грим ярмарочного фигляра, происходят отнюдь не из-за усталости. Впрочем, Оттовио действительно многому научился за минувший год, в том числе — не стремиться лезть в жизнь и душу тех, кто и так справляется с обязанностями. Если благородная дочь Вартенслебен изволит печалиться — это ее неотъемлемое право. До тех пор, пока на стол повелителю ложатся по-прежнему безукоризненные и выверенные отчеты о состоянии финансов Двора и продолжающемся наборе вооруженной силы.

— Полагаю, к весне мы соберем войско, достойное моих целей, — пробормотал Оттовио себе под нос, более рассуждая вслух, нежели спрашивая. — Несмотря на все препоны. Если не подведет князь.

— Почтенный Гайот из Унгеранда делает все, что в человеческих силах и даже больше, — сказала Биэль. Она знала, какую услугу в свое время оказал старый горец младшей сестре, фактически сохранив ей красоту и, быть может, жизнь. Замолвить доброе слово за сподвижника требовали понятия о благодарности равных.

— По сути, он воюет против своих же. И успешно, — продолжила она. — При удаче это даст нам еще несколько полков. Они пригодятся.

— Да…

Мысли императора уже двинулись в ином направлении, он махнул рукой без перчатки и перстней — они мешали писать, а Оттовио взял за правило самолично составлять все важные приказы. В свете навалившихся забот и обязанности ежедневно слагать множество писем и посланий, император уже многократно пожалел о таком решении, однако гордость требовала держать марку перед Двором, где ничего нельзя было скрыть.

— Я вас больше не задерживаю.

— Да, Ваше Величество, — маркиза присела неглубоком реверансе.

Оттовио сдвинул несколько грубо сшитых листов, будто желая смахнуть ненавистные бумаги на пол, выложенный каменной плиткой в виде треугольников. Из-под листов показалась карта западной половины Ойкумены, с несколькими пометками, которые чья-то рука сделала прямо на драгоценном папирусе. Биэль, поворачивающаяся к двери, рассеянно — она тоже думала о своем — скользнула взглядом по карте, отметив крупно записанное поверх изображений морских чудищ и дующих ветров:


6 200 пуд сербр на 6 мес войны

5 пуд стмсть 1 месц плав

значит 200


Рядом с подчеркнутым числом темнел значок треугольного паруса, характерного для военных галер. Вартенслебены сами пользовались такими символами на собственных картах. В следующее мгновение женщина узнала почерк и поджала губы в некрасивой, злой гримасе.

Забавно, что император все еще хранит на столе заметки двойного ренегата и дезертира, архипредателя, о котором шепчутся уже за каждым углом, бросая торжествующие, подлые взгляды в спину Биэль Вартенслебен. Что ж, пусть их. Как говорит отец… Биэль против воли, скорее машинально присмотрелась к другим знакам, среди которых выделялся маленький огонек из трех язычков пламени и обмерла.

Все вышеописанное происходило на самом деле очень быстро, уместившись едва ли в пару сердечных ударов. Но так бывает, что великие события — пусть даже для одного-двух человек — могут случаться быстрее молнии. Оттовио не успел как следует удивиться, когда маркиза вдруг шагнула к столу и бесцеремонно схватила карту, обрушив сразу несколько стопок иных бумаг. Император недоуменно приподнял бровь, а Биэль поднесла к глазам медово-коричневый папирус, всматриваясь, как полуслепая. На лице женщины промелькнули, словно в калейдоскопе, выражения безмерного удивления, радости, а затем всепоглощающего страха.

— Он… — Биэль выронила карту и посмотрела на повелителя с не наигранным ужасом, как обычная мещанка. — Куда ты… вы… его отправили⁈

Теперь вверх поползли обе императорские брови. Оттовио удивился бы меньше, заговори с ним деревянное изваяние в церкви. Случившееся было попросту невозможно… и все же вот она, маркиза Вартенслебен, олицетворение сдержанного стиля, которая враз потеряла весь лоск, непробиваемую броню аристократической выдержки. Впрочем, длилось это считанные мгновения. Женщина выпрямилась, расправила плечи, будто накинула плащ безграничного хладнокровия и гордости.

— Позволю себе полюбопытствовать, — с преувеличенной, едва ли не карикатурной церемонностью спросила она. — Не отправился ли уважаемый Курцио аусф Монвузен совершать диверсию против галерной армады Острова? Во главе особой флотилии с брандерами. Полагаю, Ваше Величество направило его с подобным поручением?

— Н-нет, — Оттовио, пораженный до глубины души стремительной (причем двойной) метаморфозой Биэль, даже слегка заикнулся, кашлянул, прочистив горло. Пару мгновений он колебался, затем решил — коль тайна все равно уже почти раскрыта, что ж, не будет зла в том, если маркиза узнает правду.

— То была его воля. Он даже не спросил моего позволения! — в голосе императора прорезалась нешуточная обида на строптивого вассала. — Написал мне письмо… просто письмо… будто какому-нибудь… мальчишке!

Оттовио фыркнул, всем видом изобразив негодование.

— Написал, что располагает достоверными сведениями о планах Сальтолучарда ударить летом без малого двумя сотнями галер по Мильвессу и Малэрсиду. Что Империи нечем парировать угрозу, остается лишь сжечь Верфь, пока флот вторжения не расползся по гаваням, оснащенный командами. Что эту задачу он не может доверить никому, поскольку провал будет гибелен. И…

Император наморщил лоб, припоминая послание, написанное идеально красивыми, разборчивыми буквами, без единой кляксы и помарки.

— И… — прошептала маркиза.

— И в силу особых обстоятельств он займется этой задачей немедленно. Сделает все сам, не откладывая. Шпионов Острова при Дворе хватает, поэтому следует категорически поддерживать слухи об измене, скрывая правду от всех. Курцио аусф Монвузен либо вернется с победой, либо не вернется совсем.

— Благодарю, — Биэль сделала безукоризненный реверанс и вышла, печатая шаг словно автоматон Старой империи на магических пружинах.

Император проводил женщину взглядом, хотел было остановить, но снова глянул на бумаги, тяжело вздохнул и вернулся к работе при мягком и теплом свете магических ламп. Еще по прежней, островной жизни Оттовио накрепко запомнил, что успех всякого дела кроется в его подготовке и, учитывая размах грядущего мероприятия, старался не упустить ни одной нити в ткущемся полотне событий.

Биэль хватило на то, чтобы, надменно задрав подбородок, миновать длинную анфиладу комнат и пройти в библиотеку. Там она властным жестом отправила восвояси охрану и свиту, а также ночного библиотекаря. Все уже привыкли, что маркиза не чурается одиночества и часто работает без стороннего пригляда, потому ееуказание было воспринято без энтузиазма, но исполнилось мгновенно.

Биэль села за первый же пюпитр со старинной книгой и прошептала, ломая пальцы едва ли не до хруста:

— Особых обстоятельств… Один… против всего проклятого Острова… В логове врага… Бог мой… Боже мой…

Биэль не плакала, она просто молча сидела, с убийственной отчетливостью понимая, что проклятый островитянин украл нечто большее, чем просто внимание и благосклонность знатной дамы. Нечто такое, что нельзя отобрать, вернув себе, а можно лишь обменять на столь же бесценное.

Точнее можно было бы…

Потому что уже поздно. Сейчас во всем мире нет места лучше охраняемого, чем Великая Верфь и корабельные склады Сальтолучарда. Тот, кто вознамерился уничтожить их, отправляется на верную смерть. Тем более, если путь смельчака ведет его на бывшую родину, где лицо архипредателя известно, а приговор — заранее вынесен.

Поздно.

Слишком поздно…

* * *

«Огненная Река» — символ королевства северо-востока, горизонтальная красная полоса на белом фоне.

«Охотничий Пес» — личный герб семьи Чайитэ, соответственно, королей Восходного Севера. Отсюда некуртуазные сравнения с собаками.

Желто-зеленая повязка — символ брака, цвета символизируют зелень и солнце (или спелый колос), то есть плодовитость, жизнь и процветание.


## Глава 20

Глава 20


Преамбула насчет штурма.

Описанные далее способы преодоления стен вполне рабочие, испытаны, по меньшей мере, дважды на полевых ролевках, в т.ч. на фесте «Тверская застава» в 2011-м.


Гаваль крался по темному лесу, и шаги тонули в сухой траве. Под ногами не было ни единой веточки, способной хрустнуть, все подчистую собиралось на топливо. Снег падал тихо и красиво, он ложился пушистыми хлопьями на ветках. Коли снегопад продолжится, то к утру лес побелеет, шагу нельзя будет ступить, чтобы не оставить след, не хрустнуть зимним покрывалом.

Менестрель зажал в зубах веточку и грыз ее, чтобы не стучали челюсти, мочевой пузырь горел огнем, а пальцы наоборот, заледенели. Тошнота плескалась у самой глотки, однако молодой человек продолжал красться от дерева к дереву, стараясь не хрустеть снегом под ногами. Луна светила неярко, ветер гулял по вышине, гоняя стаи облаков, они то и дело закрывали серебряный диск. Деревня закрылась темной линией частокола, за ним пульсировал красно-желтый свет костров и факелов.

Гаваль остановился, прижавшись к дереву, стиснул зубы и часто задышал, пережидая очередной приступ тошноты. Не сразу, но все же отпустило, лишь на языке остался горький привкус рыбьих кишок.

Господи, Пантократор, великий и милосердный, Отец наш небесный, Создатель и Даритель! — молился про себя Гаваль. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!!! Сделай так, чтобы все это как-нибудь закончилось, прямо сейчас. Что угодно, только бы не пришлось опять решать, снова колебаться — отойти назад, в спасительную тьму или вернуться к своим. Он прикусил палочку еще крепче, поняв, что даже в мыслях называет Армию «своими», по-прежнему думая о них как о спутниках. Друзьях.

Холод пытался кусать старую, многократно чиненую куртку и штаны, которые музыкант, подражая компаньонам, привык носить вместо чулок, на солдатский манер. Однако юношу жарила такая горячка, что даже осенне-зимняя стужа оказывалась бессильна. Гаваль нащупал стеклянную флягу в тряпичной обмотке, отпил, стуча зубами по неровному краю горлышка. При этом юноша потерял и зубозажимательную палочку, и пробку сосуда. Менестрель уже приготовился долго, обстоятельно искать, тем более, каждая потраченная минута, это время, которое не приблизит к забору.

И тут…

Что-то зашуршало, тихонько, едва слышно, Гаваль даже подумал, что мышь или фенек скользит лапками по траве. Но шорох повторился, затем еще и еще раз, обрел ритм. Гаваль прижался к дереву, закусив губу и с трудом удерживаясь, чтобы не напрудить в штаны тут же, без траты времени на развязывание пояса. Он боялся даже голову повернуть в направлении зловещего шороха, но спустя минуту-другую призрачные фигуры сами собой появились в поле зрения. Их было четыре или пять, менестрелю сначала показалось, что это настоящие призраки, но нет, по лесу крались живые люди. Наверное, лазутчики прошли по длинной дуге, чтобы выйти с северо-востока близ ворот.

Гаваль задержал дыхание, опасаясь, что его выдаст пар изо рта, вцепился в древесный ствол, разрываясь между стремлением лечь и пониманием, что любое движение сейчас может оказаться гибельным.

Чернуха продолжала бодрствовать в тревожном ожидании, с противоположного конца донеслась громкая песня, огонь стал ярче, так что, казалось, даже небо просветлело. Очевидно, противники зажгли какую-то постройку. Крадущаяся четверка (или пятерка) вроде бы не имела лестниц, однако несла шесты с крючьями, а еще в холодном воздухе ощутимо повеяло запахом жженого. Гавалю он был хорошо знаком, так пахли грелки с дешевым углем. Лазутчики оставили случайного свидетеля за спиной, и менестрель тихонько выдохнул сквозь зубы. А затем понял: не лазутчики… Поджигатели. А их подельники на другой стороне отвлекают внимание защитников.

Гаваль вцепился зубами в худую варежку из старой кожи, прикусил так, что достал до собственной шкуры и зубовного хруста. Пока тени с горшками, полными углей, пробирались к окраине леса, музыкант позволил себе еще чуть-чуть побояться и подумать о том, что ничего не решено, ничего не случилось, как пришел, так и ушел. Говорят, на краю смерти перед человеком проносится его жизнь. Гаваль был далек от погибели (пока, во всяком случае) и в памяти у него мелькали всего лишь обрывочные воспоминания. Драная одежда, которой с замерзающим поделились на перевале; мерзлая ворона в котелке; Хель, мрачно спускающая жидкость из кровоподтеков, когда музыканта побили его более удачливые конкуренты в Пайте; краюха черного кислого хлеба в протянутой руке Гамиллы и прочее. А главнее и ярче всего — шепот девчонки с веснушками.

«Мы погибнем?..»

Гаваль выпустил изо рта варежку, чувствуя, как привкус дрянной промасленной кожи гармонично объединился с рвотной горечью на языке. И заорал во весь голос:

— Тревога! Тревога!! Берегитесь!!!


Бьярн ошибся. Атака началась не под утро, а в первый час после полуночи, именуемый «лунным». Отряд «живодеров» разделился на две части, одна со всеми кавалеристами осталась у западных ворот, отвлекая внимание шумом, огнем и разудалыми песнями. Другая же обошла Чернуху с севера, нагруженная снастью для поджогов. Уловка была простой, но действенной — те защитники, что более-менее понимали военное дело, привыкли считать главной угрозой кавалеров, поэтому все внимание сосредоточили на пятерке всадников. Раньян с его опытом городских поединков мог бы указать на ошибку, но у бретера от перемены погоды страшно ломило кости, а также вновь засочились кровью и сукровицей подживающие раны. Он сел у очага, чтобы согреться подогретой медовухой, задумался о разном и потерял счет времени.

Поэтому тревожный вопль, донесшийся из-за частокола, оказался неожиданным, переполошил всех и заставил противников действовать быстрее задуманного. Впрочем, атаковали они вполне слаженно, как давно и хорошо сработанная команда. Делать лестницы не было времени, да и тяжело таскаться с ними по лесу, так что восточная группа запаслась стволиками деревьев, у которых оставили одну прочную ветку в основании. Получилось нечто вроде крюка на длинной палке. Четверо диверсантов побежали к забору неподалеку от восточных ворот, стараясь не уронить крючья, а также горшки с тлеющими углями. Остальная пехота бросилась на штурм ворот западных. В них полетели стрелы, но луки защитников были слабыми, наконечники вязли в стеганой ткани с войлоком, так что раны случились, но серьезные увечья, к сожалению, нет.

— Какого дьявола… — пробормотал Бьярн, готовя меч. Искупитель не понимал, зачем бежать к частоколу без веревок и лестниц, зато с большими щитами, причем сделанными буквально на коленке. При этом всадники держались группой на дороге, будто ждали, что им вот-вот распахнут ворота.

— Зараза!!! — проорал Марьядек, сообразивший, что сейчас начнется.

Однако первыми начали действовать «восточные». Каждый из диверсантов нес по два рогожных мешка на перекрещивающихся ремнях, каждый мешок хранил, в свою очередь, по два метательных снаряда — горшки с привязанными склянками, в каждой плескалось масло. Одному поджигателю не повезло, сосуд треснул прямо под рукой, угли просыпались в мешок, зажгли обвязку из высушенной травы. Зато остальные перебросили «огневой припас» как на тренировке, без помех. Этого было недостаточно, чтобы сжечь деревню, однако хватило для обрушения и так шаткой дисциплины, крестьяне бросились тушить несколько подожженных домов. Опустошив запас и сбив огонь с товарища, «восточные» полезли через забор с помощью импровизированных крюков.

А тем временем начался штурм главных ворот. Бандиты атаковали тройками — двое перед частоколом опускали щит, третий становился на опору, затем толкачи изо всех сил, резко и быстро вскидывали ношу. Хитрость заключалась в том, чтобы кидаемый, оказавшись в верхней точке подвижной конструкции, сам прыгнул, сложив ускорение щита и себя. Проделывали злодеи это не в первый раз, так что пару саженей частокола у ворот преодолели с легкостью. Один прыгун упал неудачно и повредил ногу, четверым повезло больше. С той же собранность они дружно кинулись отпирать ворота, не обращая внимания на вопли калечного товарища. Тем временем, оставшиеся метатели повторили тот же фокус между собой, пока не осталось лишь двое. Эти устремились к воротам вместе с конниками.


Гамилла и Артиго пускали стрелы, даже попадали, во всяком случае арбалетчица. Несколько вражеских пехотинцев ранило, одного, кажется, тяжело. Крыша старостиного дома казалась очень скользкой, наверное из-за того, что холодок подморозил дневную влагу. Гамилла выругалась, натягивая самострел. Хотя дуга была слоеная, укреплена пластинками рога и жилами, все равно — слишком легкое и слабое оружие, можно взвести просто двумя руками. Годится лишь для охоты и стрельбы в упор. Арбалетчица оглянулась на подопечного, мальчик стрелял молча, сосредоточенно, делая все как учила наставница. Кажется, еще ни разу не попал, но добросовестно пытался. Что ж, даже отвлекающая противника стрела уже не потрачена зря. Гамилла вскинула оружие к плечу, стараясь целиться лучше. Ощущать пустоту было мучительно, все равно, что страдать перед колодцем за стальной решеткой. Казалось бы — вот она, живительная вода, только руку вытяни, однако не дотянуться, не унять жажду. Самострел бросал стрелы, будто с ленцой, снаряды летели, как попало. Окажись у нее в руках тот, настоящий арбалет, на таком расстоянии каждый болт прошивал бы очередного «живодера» насквозь.

Маргатти не убежал с деревенским клинком. Он тоже принял бой и несколько мгновений отбивался сразу от нескольких. Тяжело ранил одного, рассек незащищенную физиономию другому и, в конце концов, упал под ударами, обливаясь кровью. Еще двоих свалили Бьярн и Марьядек, но бандиты дрались с нехарактерной для мародеров настойчивостью и упорством. Им удалось отбросить «рогатку», а также скинуть тяжелый брус, игравший роль засова.


Елена вскинулась, не понимая спросонья, что делать, куда бежать и что вообще случилось. Впрочем, ясно было — происходит непонятное и страшное. Огонь жадно расползался по нескольким домам на северо-восточной окраине Чернухи, горело слишком хорошо для обычного поджога, и первой здравой мыслью женщины стала догадка: нечто алхимическое использовали. Затем Елена поняла: началось! Все, как и предсказывал Бьярн, только раньше, намного раньше.

У западных ворот, кажется, шел бой, во всяком случае, там орали громче всех, и железо гремело, как в кузнице. «Тактическая четверка» энергично топала к воротам, поняв, наконец, откуда исходит главная угроза.

О, боже, подумала Елена, стараясь вытащить меч из ножен. Божебожебоже!!! Господи, помилуй, Бьярн говорил, что все случится быстро, однако… не настолько же стремительно! Лекарка ничего не соображала, клинок застрял, прихваченный к дереву ночной изморозью. Пальцы дрожали от понимания, что, кажется, Армию все же застали со спущенными штанами, и впопыхах начатая схватка уже проигрывается.

Со стороны западных ворот донесся дружный вопль радости, причем орали не защитники, что-то упало, деревянно громыхнув. Заржало сразу несколько лошадей, у самых створок, подсказывая, что конница готова вступить в бой.


Конники ворвались, копыта гремели о промерзшую землю, будто железо стучало в железо. Здесь положение на несколько секунд спас Кадфаль. Искупитель возник из полутьмы как привидение, отбил удар, направленный в раненого Маргатти, развернулся на месте, словно деревянная юла и обрушил палицу на голову первого вражеского коня. Старое высушенное дерево смяло выгнутый лист металла в полпальца толщиной, и зверь пал, убитый на месте, хозяин едва успел вытянуть ноги из стремян, избежав увечий под мертвой тушей. Второй конь сбил Кадфаля с ног и начал топтать его, несмотря на вопли всадника, пытавшегося остановить животное и продолжать скачку. Искупитель страшно завопил, переломанные кости вышли наружу сквозь плоть.

— Бей! — прокричал Драуг, и маленький отряд перекрыл дорогу, не позволяя конникам пробиться дальше.

Окровавленный Маргатти сумел подняться и ткнул мечом в бедро одного из кавалеров, достал, пробив дубленую кожу и стеганку, затем длинное копье пронзило храбреца насквозь, мечник упал на Кадфаля, крест-накрест. Протяжный вздох вырвался из груди дружинника, унося последние мгновения жизни.

У ворот началось полное светопреставление. Мультиварио с большим щитом стоял, как скала. Прочно сбитые доски трещали под ударами, а троица за спиной Писаря орала во весь голос, тыча длинномерами в кавалеристов, те отвечали дружным воем, щедро рассыпая удары в ответ. Ржали кони, звенела сталь. Пехота сдержала конницу, и Марьядек, умело действуя эрзац-пикой, сбил второго кавалериста, того, что был уже ранен Маргатти в ногу. Несколько мгновений казалось, что схватка идет почти на равных, даже с малым перевесом в пользу обороняющихся.

Все испортил рыцаренок Арнцен. Он ворвался в собственный строй с тыла, воинственно крича и требуя дать ему сразиться с равными. За подопечным спешил Дядька, но вдруг он как-то очень уж неловко споткнулся на ровном месте и отстал. Затоптался на месте, будто не мог решить, ломиться в бой, защищая племянника, или подождать чего-то. Мальчишка довольно хорошо владел оружием, зато всадником оказался никудышным, да и конь подвел, животное было очень плохо выучено, боялось шума и дергалось, как припадочное. Воспользовавшись этим, один из всадников ловко потеснил юного противника и огрел Арнцена по голове топором. Рыцаренку повезло, оружие не пробило шлем и не соскользнуло на плечо — заклепка удержала заточенную лопасть. Однако юноше основательно перетряхнуло мозги, он выронил собственный шестопер, откинулся на круп, бестолково взмахнув руками.

Суеты прибавилось, истошно ржущий и пляшущий на месте конь Бертраба мешал защитникам, и Бьярн, как ни пытался, не мог толком достать противников.

Один из врагов наклонился с седла и, подловив уставшего Писаря, достал его секирой на длинной рукояти. Оружие было необычно для всадника, но в умелых руках достаточно сильное. Веревочный шлем, конечно же, не выдержал, толстяк упал замертво. Убийца несчастного Мультиварио пришпорил коня и могучим прыжком преодолел затор из бьющихся насмерть людей. Марьядек пытался сбить еще одного кавалериста, однако не уберегся, попал под удар копыта, переломившего руку чуть выше локтя. Шипя сквозь зубы от боли, характерный актер упал на колени, выронив пику.


— Бойцы у нас неплохие, командование жопное.

С этими словами барон Дьедонне, про которого все забыли, отхлебнул из фляжки, громко рыгнув. Боевой алкоголик занял позицию на колодезной площади, которая была геометрическим центром Чернухи, и внимательно наблюдал за разворачивающимся боем. С Барабана открывался хороший обзор, и Кост видел, как прорыв через ворота удалось затормозить, но затем удача вновь повернулась к защитникам отнюдь не лицом.

— Дай! — требовательно бросил кавалер слуге, тот молча, быстро подал что-то вроде рыцарского копья, но проще, тяжелее и без наконечника. Длинная жердь заканчивалась обычной крестовиной из палки длиной в пару ладоней. Конец заострен и обожжен на костре без всяких изысков.

— Не ссы, быдла, — все так же, не глядя на слугу, проворчал барон с кислым видом. — И тяжелее бывало.

Студент белел меловым лицом, руки тряслись, но слуга пытался держать марку. И даже выдавил заплетающимся языком:

— К-к-как п-прикажет достойный г-господ-д-дин…

— «Ваша милость», — поправил барон. — Не фрельсу кланяешься. Кретин и неуч. Даром только жратву на тебя перевожу

Студент лишь склонился, прижимая к груди непослушные руки.

— Что тут сказать, Барабанище, — подумал вслух Дьедонне. — Пока мы даже на овес тебе не заработали.

Конь фыркнул, будто соглашаясь, требовательно ударил копытом в землю. Бока дестрие тяжело двигались под стеганой защитой, глаза в прорезях наголовника светились отраженным светом, как дьявольские огоньки на болотах.

— Ну, мудилы, — попросил в пустоту барон. — Выходите уже на простор. Не гоняться же за вами поодиночке…

Барабан издал странный низкий звук, больше похожий на хрип удавленника. Слышать его было жутко, представлять, что живое существо могло так проскрипеть — еще страшнее.


Оставшись без опорного щитоносца тактическая четверка, сократившаяся до тройки, начала отступать. Оборона разваливалась на глазах, и нападавшие разразились торжествующими воплями «Бей-убивай!!».

Тут Дядька будто проснулся и, несмотря на солидные габариты, ловким ужом ввинтился в схватку, вывел господского коня из боя куда-то в сторону. Арнцен совсем лег на спину и болтался, как мешок с тряпьем, подвиги для глупого мальчишки явно закончились. Кто-то из противников проорал «Этого не кончать! Выкуп, выкуп!», и Дядьку не преследовали. Спешенный Кадфалем «живодер» наконец выпутался из стремян, освободил придавленную ногу, и его тут же снес мечом Бьярн, однако трое конников все же прорвались на дорогу, разметав лошадиными корпусами защитников.


В пылу яростного боя за ворота как-то забылось про восточных поджигателей, а они перелезли через стены и при свете горящих домов начали сеять панику. И смерть.

Ужас и хаос расползались по Чернухе. Недаром говорят, что в минуты опасности, особенно внезапной, человек не поднимается до своих желаний, а опускается до навыков, намертво заколоченных в плоть и кости множеством повторений. Крестьяне в массе своей поняли, что началось и все пошло не по задуманному. Женщины завыли, мужчины заражались бестолковой паникой один за другим, как быстрой чумой. Мара и Лара чудовищно матерились, так, что и бывалый солдат заслушался бы, стараясь вернуть хоть малую толику дисциплины. Витора молчала, но колотила бегущих баб коромыслом, останавливая бегство. Колине зарубил одного из поджигателей, но бретер стремительно уставал и к тому же истекал кровью из открывшихся ран. Межевой и горбун-костоправ совместно загнали одного из налетчиков в угол и забили его палками, окованными железом, но другой метнул в спину лысого старика сулицу и решил, что пора заставить умолкнуть самострельщиков на крыше высокого дома.

Никому не было дела до Гаваля, который, традиционно ужасаясь, страдая и ненавидя себя, перелез вслед за поджигателями через забор и крался к дому веснушчатой девицы, прячась в проулках и тенях.


Молясь Пантократору, Гамилла вновь натянула тетиву, но прилетевшее снизу метательное копье с тяжелым листовидным наконечником ударило чуть ниже левой руки. В иных обстоятельствах бросок оказался бы смертельным, но прошел снизу вверх, на довольно большом расстоянии, так что ватник защитил. Женщина выронила оружие, махнула рукой, стараясь удержать равновесие, получилось лишь наполовину. С крыши она не упала, но задела и столкнула напарника. Артиго прокатился, гремя черепицей, свалился на землю, издав короткий жалобный вопль. Самострел каким-то чудом остался в руках маленького стрелка и даже не сломался.

Три всадника прорвались в Чернуху. Кони, опьяненные убийством, ржали, огонь танцевал отблесками красного и желтого по окровавленной стали, злодеи торжествующе орали.


Елена появилась как из ниоткуда, голова рыжеволосой воительницы была не покрыта, лицо отражало неописуемую смесь удивления, жажды убийства и растерянности. В руке женщина крепко сжимала меч, но будто не понимала, каким образом его следует использовать. Ей уже приходилось и сражаться, и убивать, как на дуэли, так и в уличной схватке, когда беглецы покидали столицу юго-востока. Однако ничего подобного этой сумятице она еще не видала и… в самом деле растерялась. Слишком много людей, событий, внезапных происшествий и сумбура. Кроме того, Фигуэредо и Чума поставили ей отменную школу боя, но… довольно специфическую. Елена умела драться как бретер, то есть в легкой броне, а то и без оной, пешком, с маневренным быстрым оружием. Кроме того, прошлые успехи поневоле заразили поединщицу тщеславием и самонадеянностью. Елена привыкла, что в открытом бою равных ей немного, проигрыш в силе и доспехах фехтовальщица может компенсировать быстротой и мастерством. Сейчас же кругом царил хаос, мчались всадники, гремела тяжелая броня, а прежде чем разить кого-то наповал, требовалось угадать сначала, друг это или враг.

Елена с ужасом — настоящим, не наигранным — поняла, что не готова к такому бою, где царят бардак и погром, и ты не сражаешься с тем, кого хочешь убить, а беспорядочно рубишь, чтобы не зарубили тебя. Она не понимала, что происходит и как убивать таких врагов, в первую очередь — одоспешенных всадников.

Затем буквально перед ней свалился откуда-то с неба юный император, и оцепенение спало. Елена бросилась к Артиго, заученно держа меч так, чтобы перекрыть себя защитой по максимуму направлений. Схватила мальчишку и отшвырнула его подальше от кавалеристов. Артиго, запакованный в несколько слоев толстой одежды, оказался тяжелым, а усилие слишком резким, так что рука протестующе отозвалась болью в связках.

А затем ужасающий вой разнесся над погибающей деревней, леденя сердца. Вой и грохот копыт, бьющих в землю с тяжестью водяного молота. Те, кому довелось увидеть это, могли бы поклясться, что Барабан высекал снопы искр на каждом шаге.

— БЛЯДИИИИИ!!! — орал Кост, подхватив жердь с перекладиной обеими руками. Дерево гнулось и описывало восьмерки подобно громадной удочке, но барон, как опытнейший пользователь, ухитрялся выравнивать капризное оружие.

— Всех порешу!!! — зычно пообещал Кост, разгоняясь и крича, будто труба судного дня. — БЛЯДИ!!!

Гамилла видела сверху падение Артиго и попытку Хель спасти мальчишку. Холод и онемение расползались под мышкой, арбалетчица понимала, что отмерь Господь чуть меньше везения, и сейчас она, разочарование отца, так надеявшегося на сына, тряслась бы не в ознобе, но агонии. Однако вид идущего в атаку барона оказался столь ужасен и великолепен, что арбалетчица застыла с полуоткрытым ртом, забыв про идущий бой.

Обычно люди считают, что главное оружие всадника — копье. Это легко объяснимо, ведь оно длинное, грозное, и тот, кто видел, как жандарм пронзает сразу два (а то и все три!) ряда пехотинцев граненым «Mae pigiad fy llid» — «жалом гнева моего», тому не приходится гадать, что страшнее всего на войне. Но… люди ошибаются. Сила кавалера в его коне, и рыцарь силен ровно в той степени, насколько хорош зверь войны. Поэтому Кост и не стал заморачиваться с попытками сделать более-менее приличную копию «лэнса», вооружившись просто длинной палкой. Нести же врагам огорчение и поругание должен был конь. И Барабан не подвел.

Елена уже видела дестрие в бою, притом дважды, в победе и поражении, однако со стороны, теперь же процесс можно было оценить буквально в упор. Достоинство боевого коня не в том, что он очень большой, встречаются крестьянские тяжеловозы и побольше. Не в скорости и не в силе. То, что превращает обычное четвероногое в демона войны, короля поля боя — выносливость, способность к мощному рывку и главное — бесстрашие, задавленный отбором и воспитанием инстинкт самосохранения.

Буквально за пару десятков метров Барабан разогнался, как грузовик, Елена успела шагнуть в сторону, однако не до конца, и ее чуть задел живой таран. Этого хватило, чтобы женщину подняло, как вихрем, и швырнуло в бревенчатую стену, вышибая дух.

— Ых!.. — гаркнул Бьярн и прыгнул в сторону как юный отрок. Марьядек просто свернулся клубком и закрыл голову обеими руками, здоровой и сломанной, невзирая на жуткую боль, что простреливала чуть ли не до пяток. Эти двое уже видали, что такое жандарм в бою.

Затем рыцарь влетел на всем скаку в «живодеров».

Язык Ойкумены (пока, во всяком случае) не знал понятия «взрыв» за отсутствием взрывчатки и соответствующих эффектов. Но если бы знал, свидетели описали бы происшедшее именно так — здоровенный всадник на могучем коне столкнулся с врагами и случился взрыв. Мгновение хаоса, из которого с коротким страшным лязгом полетели в разные стороны искры, обломки, предметы оружия и брони, а также люди. Барабан прошелся вдоль улицы, попросту сметя все, что было на пути у зверя. Вражеские кони были неплохи — для своих задач, пару из них можно было даже назвать гордым словом «курсье», но Барабан стоял на совершенно иной ступени.

Одному из четвероногих противников хватило звериного ума отпрыгнуть в сторону, повалив заборчик крестьянского огорода, второго дестрие отшвырнул, будто пони, тот не удержался на ногах, свалившись вместе со всадником. Третьему «живодеру» повезло меньше всех. Кавалер попытался взять Коста на встречный укол, однако жердь лихого барона оказалась длиннее, двуручный хват сильнее, а навык лучше. Дьедонне попросту отвел крестовиной в сторону вражеское острие, а затем палка ударила врага, разогнанная примерно шестьюстами килограммов общего веса коня, человека и железа. Кост целился опасно и рискованно — в голову, но попал, сломав шею противника. Мгновением позже Барабан смел третьего коня и помчался дальше, раскидывая пеших без всякого разбора. То ли стремена порвались, то ли мертвец просто не удержался — тело убитого конника взлетело к небу, словно брошенное из баллисты

Налетев на пехоту, Дьедонне вытащил из седельных ножен пробойник и начал рубить направо и налево, как молотильщик. У кавалерийского меча не имелось выраженных лезвий, это было скорее огромное шестигранное шило для пробивания доспехов, но при его весе и мощи владельца заточка не особо требовалась. Сначала противник получал стальной палкой, а затем его энергично добивали воспрявшие духом защитники. Барабан также не отставал от хозяина, молотя копытами, хрипя и подвывая не по-конячьи, а вроде гиены. Обороняющихся побило и поломало немногим слабее, чем врагов, однако внезапный поворот и само понимание, что этакая жуть выступает на их стороне, укрепляли дух и умножали силу.


Елена поднялась на трясущихся ногах, не видя, но чувствуя, что выронила и потеряла меч. С трудом сфокусировав мутный взгляд, она увидела маленького императора. Глупый шкет, чудом (и вновь благодаря рыжеволосой лекарке) спасшийся от копыт, почему-то не бежал. Он встал чуть ли не посередине темной дороги, натягивая самострел. Лицо у мальчика было невероятно бледным, почти как у Насильника-Буазо в час его смерти. Движения точны и размеренны, словно у заводного автоматона. За спиной Елены что-то шумело, притом громче и громче, но женщина оборачиваться не стала. Пошатываясь, она сделал пару шагов по направлению к Артиго, вытянула руку, намереваясь уволочь ребенка в сторону, спрятать его в боковой улочке. Губы шевелились, пытаясь вытолкнуть слова наружу, однако в груди, казалось, целых ребер не было, так что «беги, придурок» осталось немым.

Гамилла видела сверху все — как Хель отбросила мальчишку, как сама едва не оказалась под копытами. Видела и то, чего не замечала контуженная спасительница — конный «живодер», удачно спасшийся от Барабана, выбрался из разоренного огорода. Конь обезумел, всадник, судя по всему, тоже. Животное, дико ржа и плюясь хлопьями пены, сделало несколько прыжков дальше по улице, наездник размахивал секирой, биясь, кажется, не с живыми врагами, а с тенями, которых оживлял его страх. Затем он увидел оглушенную Хель, Артиго же, в свою очередь заметил кавалера и понял, что императорского фамильяра сейчас убьют в спину.

Гамилла закричала изо всех сил, но Хель не слышала.

## Глава 21

Глава 21


В доме было холодно и пахло кровью.

Они замерли друг против друга, Гаваль чувствовал, как холодеют ноги, а ладони вспотели так, что рукоять скользила, будто намыленная. «Живодер» казался… обычным. Юноша видел сотни таких лиц и образов за свою жизнь — просто дядька средних лет, добротно вооруженный и одетый. Ничего дьявольского, ужасного и зловещего, разве что нос не просто сломан — это у солдат дело обычное — а буквально расплющен в блин, да к тому же и свернут на бок. От этого глаза бандита казались очень маленькими, а отблеск хилого пламени в очаге плясал в зрачках красными точками, словно у крысы.

Бабуля сидела в прежней позе, обхватив тонкими артритными пальцами грелку в виде горшка с широким горлом, внутри светились угли. Что-то свистяще булькало, доносился непонятный шорох и постукивание. За стенами орали на множество голосов одновременно, гремело оружие и ржали кони. Страшно вопил Дьедонне, бабий визг возносился к небу. Гаваль вздохнул, стараясь удержаться на тряпичных ногах и не выронить нож.

Оценив неожиданного гостя в доме, который он уже считал законной добычей, бандит чуть расслабился, хмыкнул с видом торжествующего превосходства. Прочистил горло и звучно харкнул на пол. Гаваль вздрогнул, пошатнулся и чуть не упал.

— Вот рыло скобленое, — опять хмыкнул бандит, распрямляясь. Он, кажется, совсем перестал воспринимать юношу как противника. Взгляд красных глазок светился презрительным небрежением.

— Пошел отсюда, — красноглазый качнул топориком, указывая на дверь. Щит злодей, впрочем, держал наготове, привычно. — Не до тебя. Разве что сам жопу заголишь.

Он гнусно заржал, показывая зубы, прореженные больше чем на треть. Бульканье и стук затихали. Гаваль сглотнул, чувствуя новый, обжигающий приступ униженной неполноценности. Как же так… он спешил, он перебарывал страх, и вновь героя никто не воспринимает серьезно. Обычный убивец даже не снисходит до поединка, считая менестреля… безопасным, как овцу, с которой нет нужды связываться. Гаваль набычился, склонив голову, а ноги сами собой сделали шаг назад. И еще один. Бабуля проводила отступавшего юношу безразличным, как у слепой, взглядом.

Так бывает у людей, которые попадают в непривычные и суровые обстоятельства. Хель назвала бы это, пожалуй, «тоннельным зрением», но Гаваль таких слов не знал. Он с самого начала был целиком поглощен страхолюдностью противника, борьбой со слабостью тела и духа. Поэтому взор юноши видел распростертое у ног бандита тело, но разум не осознавал. Теперь осознал.

Судя по разорванному платью и глубокой ране, налетчик пытался сорвать с рыжей веснушчатой девушки одежду, а столкнувшись с отчаянным сопротивлением, в злости рубанул ее топором у основания шеи. Бульканье и свист доносились из рассеченного горла. Девушка содрогалась в агонии, и деревянные ботинки стучали, скребли по полу.

— Ой, — сказал Гаваль, потому что больше ничего в голову не пришло. Увиденное было слишком страшно и невероятно, такого просто не могло быть, не могло — и все тут. Но случилось, происходило прямо здесь и сейчас.

Как же так… Как же… так… Он ведь спешил, так спешил… как настоящий герой, спаситель, храбрый защитник.

«Вы нас спасете?..»

— Пошел, мелкий! — поторопил его убийца и что-то еще прогудосил, кажется скаламбурил насчет «пока теплая и дышит».

Гаваль молча бросился на него, ухватившись за скользкую, пропитанную соленой влагой рукоять ножа обеими руками. Сделал он это, разумеется, неумело и медленно, убийца встретил менестреля ударом щита и, отступив на шаг для пущего удобства, рубанул юношу по голове.

В комнате было темно, очаг давал немного света, поэтому бандит чуть-чуть не рассчитал, и топорик не расколол Гавалю череп, а резанул наискось по лицу, выбив глаз. Нельзя сказать, что это «больно», юноша никогда в жизни ничего подобного не чувствовал, поэтому сравнивать не с чем. Ощущение было такое, что мир перевернулся, ударив Гаваля полностью, всем содержимым, включая Ойкумену и безбрежный океан, а голову одновременно сунули в кузнецкий горн и бадью со льдом. Нож сам собой выпал из рук, юноша повалился на колени, теплая жидкость полилась на щеку, шею, почти мгновенно пропитала куртку и рубаху.

— Брыдла! — ощерился бандит и вновь занес топор, чтобы уж наверняка.

Гаваль стоял на коленях, и взгляд его упал на лицо умирающей девушки. Глаза рыжеволосой травницы уже стекленели, губы чуть шевелились, роняя кровь и розовую пену. Время потянулось медленно, как смола или густая патока, пока враг замахивался, неудачливый защитник успел подумать о множестве разных вещей. Каким нелепым оказался его порыв, как больно в самом деле быть раненым, сколько упущено возможностей учиться у великих бойцов… и так далее. В том числе — пришло время погибели, а смерть, оказывается, ни черта не героическая и драматическая штука. Это всего лишь грязное, противное и мерзкое действо, по ходу которого живой человек превращается в изломанное, оскверненное тело. И нет в погибели ничего кроме страха, боли, ужаса.

Старушка погрузила узловатые пальцы в горшок, зачерпнула пригоршню раскаленных углей и швырнула их в лицо убийце. Тот завопил, махнул руками, выронив топор, оружие повисло на ременной петле. Бандит запрыгал, смахивая жгучие крошки, Гаваль снова бросился на него, прямо с пола, хрипя от боли, ненависти, а также впервые изведанного чувства — жажды убить, забрать чью-то жизнь. Сцепившиеся бойцы упали, снеся по пути кривую стойку с посудой и двумя кастрюлями из настоящей меди. Гаваль по наитию крепко схватился за гульфик врага и сжал изо всех сил, выкручивая и отрывая. К сожалению у юноши было маловато практического опыта уличных драк, так что вышло не идеально. Гаваль повис на злодее как большой клещ. Противник страшно заорал, скрючился и начал бить музыканта чем и как придется. Врагу сильно мешали щит и болтавшийся на запястье топор, а страх потерять самый ценный атрибут мужественности застил разум, так что несколько мгновений на полу шла беспорядочная потасовка в крови. Противники орали, скрипели зубами, матерились, перекатывались, толкая мертвую девушку. Наконец «живодер» изловчился и ударил Гаваля краем щита в рассеченную глазницу. Юношу парализовало болью, он скорчился, подвывая от муки на грани беспамятства.

Шипя сквозь прореженные зубы, налетчик вскочил, подбрасывая топор за петлю, перехватил оружие за рукоять. Если бы «живодер» ударил сразу, он, скорее всего, успел бы забрать юношу вместе с собой, но убийца не смог удержаться от момента злого торжества, радости от перспектив очередного учительства. И потому опоздал.

Хлопнула дверь, Раньян ступил внутрь, ощутимо хромая и кривясь на один бок. Он вновь потерял много крови, устал, любое движение отзывалось приступом боли в каждом члене, но глаза Чумы горели поистине дьявольским огнем, а с длинной сабли падали черные капли. Раньян мгновенно увидел и оценил все, что требовалось.

В два быстрых шага он пересек едва ли не пол-комнаты, оказавшись рядом с «живодером». Следует отдать бандиту должное, тот среагировал как опытный воин, привычно заслоняясь щитом, но Раньян был сильнее и быстрее, как северный медведь против оленя. Бретер ударил врага плечом прямо в круглый щит, не заботясь о вражьем топоре, очевидно рассудив, что для хорошего удара слишком близко, а от слабого, нехорошего защитят ватник, а также милость Господня. Бандит удержался на ногах, однако зашатался, взмахнув руками, отступил и споткнулся о руку травницы. Со стороны казалось, что мертвая девушка схватила убийцу за ногу, и «живодер» потерял целое мгновение. На этом его жизнь и завершилась. Королевский подарок с легчайшим свистом описал дугу, размазавшись красной полосой в отраженном свете очага. Клинок прошел через руку с топором, вскинутую в судорожной попытке защититься, а затем и шею «живодера», как сквозь невесомый дым, на палец выше кольчужного воротника и ниже полей железного шлема. Бандит умер мгновенно, последний выдох рванулся из легких уже через обрубок шеи, вместе с фонтаном крови, мертвое тело завалилось назад, словно мешок с брюквой.

Раньян окинул комнату острым взглядом, тихонько выдохнул, чувствуя, как пронзительно колет под ребрами.

Отсеченная рука попала в очаг и ватный рукав задымился, воняя жжеными тряпками. При виде мертвой девушки, а также раненого Гаваля, на лице бретера промелькнуло грустное понимание и что-то вроде скупого одобрения. Чума пинком толкнул упавший топор к менестрелю с двумя лишь словами:

— Трофей. Заслужил.

Вскинув голову, как воющая на луну гиена-хобист, бретер вслушался в шум схватки, которая, судя по всему, была далека от завершения. Кто-то, вроде бы искупитель Бьярн, вопил «отжимайте их назад!», проклятия сыпались, как из бездонного короба, но все перекрывал трубный рев барона Дьедонне «Порешу к херам свинячьим!!!»

Раньян махнул клинком, стряхивая кровь, отрывисто приказал, не заботясь особо, слышит ли Гаваль, понимает ли сказанное:

— Ты отвоевался. Лежи и молись. И лицо перевяжи.

Вновь стукнула незапертая дверь, и холодный ветер завыл по-волчьи, неся снежинки в комнату, забрызганную кровью трех человек. Бретер ушел, чтобы сражаться дальше. Гаваль остался, ползая на полу, будто высеченный лопатой червяк. Юноша ослеп от боли, а также крови, залившей единственный глаз. Извиваясь и стеная, он уперся во что-то теплое, задрожал, думая, что настал все же смертный час, но тут худые тонкие руки, похожие на лягушачьи лапки, обхватили музыканта с неженской силой. Бабуля, несмотря на сильные ожоги, крепко прижала к себе юношу, как малого ребенка, тот же вцепился в старушку, будто сын, что ищет прибежища в самом светлом, самом чистом, что есть на свете — материнской любви.

Два человека не знали друг друга, происходя из разных миров, но сейчас обнялись, как родственники, плача в неизбывном горе. Слезы катились по лицу Гаваля, промывая дорожки в кровавой грязи, менестрель оплакивал конец жизни, отчетливо — несмотря на ужасающую боль! — понимая… Понимая, что, скорее всего, переживет эту ночь, однако выйдет из дома, держа в руках мертвое тело девчонки с веснушками. Травницы, которой он обещал чудо, и слово не сдержал. Женщины, которая могла бы стать матерью его дитя, однако искра новой жизни погасла безвозвратно.

Что под холодный свет зимнего солнца выйдет совсем другой человек, и потерянный глаз — самое меньшее из отличий «того» и «этого».

Что цена, уплаченная за преображение, оказалась слишком высока и останется таковой навсегда, до последнего вздоха человека, поддавшегося страху.

Так завершилась земная жизнь не особо удачливого менестреля, и началась жизнь того, кто останется в летописях Поэтом Ненависти… Но это уже другая история.


Артиго нажал на рычаг, подрессоренный обмоткой из жил, стрелка полетела вперед, бессильно ударившись в нагрудник бетьяра. И тот, наконец, обратил внимание на мальчишку с самострелом. Елена прислонилась спиной к дому, проморгалась и осознала угрожающую диспозицию, однако мысль торопилась впереди дрожащих рук и ног. Женщина понимала, что всадник сейчас уложит ее или Артиго, но, казалось, легче пинком сдвинуть континент, чем сделать пару шагов. И все же она попыталась.

Бетьяр, наконец, сумел более-менее укротить беснующегося зверя и решил, что следующим убьет не бабу, а мальчишку. Судя по всему, бандита вели уже не боевой задор и алчность, но безумие схватки, когда все равно, чью кровь проливать и враги все, кто не свой. Четвероногая тень двинулась на маленького стрелка, храпя, скаля пасть под краем наголовника. Артиго поджал губы и, не отступив ни на шаг, взялся за тетиву, пытаясь натянуть самострел вновь. Елена, шипя и хрипло воя сквозь зубы, нечеловеческим усилием поднялась, одновременно вытягивая из сапога граненый кинжал без гарды, память об искусстве оружейников Пайта и групповой дуэли с «Бэ». Женщина уже не успевала, секира, испачканная кровью Мультиварио, поднялась к тусклому кругляшу ночного светила, готовясь упасть на голову мальчика. Но делать что-то было все же лучше чем наоборот. Лекарка, спотыкаясь, шагнула в сторону коня. За спиной, у ворот, где все еще бились насмерть, Дьедонне издал ужасающий вопль, и в голосе барона слышалась неподдельная боль, словно буйный рыцарь получил в живот стали до самого хребта.

Что случилось дальше, Елена поначалу не поняла. Увидела и не поняла, слишком уж стремительно все происходило. В ночном воздухе… что промелькнуло. Полыхнуло неяркой, но странно резкой вспышкой синеватого цвета. Вспышка за тысячную долю вздоха вытянулась в тончайшую нить наподобие лазерного луча. Деревянный столб, оказавшийся на пути призрачной нити, разлетелся взрывом щепок, укоротившись на треть. Кусочек дерева срезал Елене мочку правого уха и застрял под кожей. Бетьяр, только что собиравшийся убить Артиго, мотался в седле, уронив секиру, кажется он потерял сознание или оказался в шоке.

Гамилла, не веря своим глазам, посмотрела на оружие в руках, затем на бетьяра и опять на самострел. Этого просто не могло быть… и все же случилось. В мгновение, когда смерть готова была забрать одного из сподвижников, когда в сердце не осталось сомнений, лишь жажда совершить спасительное действие… произошло чудо. Невероятное, почти забытое, болезненно-прекрасное чувство полноты , силы вернулось. На короткое время, как мимолетный взгляд Господа, но все же… вернулось. И стрела, брошенная из обычного самострела, ударила с тяжестью упавшей наковальни. Самодельный болт размолотил преграду на пути, пронзил навылет плечо, закрытое металлом, почти оторвав руку.

Гамилла переводила взгляд на оружие и цель, открыв рот, не в силах поверить в случившееся. На минуту «госпожа стрел» забыла про бой, угрозу и долг. Одна лишь мысль осталась в голове арбалетчицы: неужели Хель была права? Может ли так быть, что не важно, какое оружие взял в руки «господин стрел» и первична сила посвященного?

Даже если бы пораженный бетьяр имел шанс выйти из шока, Елена времени ему не дала. Она вцепилась левой рукой в край высокого сапога и несколько раз ударила кинжалом куда придется, попадая главным образом по бедру. Только сейчас Елена увидела болтающиеся поверх кирасы цепи, осознала, что лихая судьба в лучших традициях боевиков свела женщину с главарем. Убивать всадника было трудно, и все же лекарка постаралась изо всех сил. Несколько раз она промахнулась, попав в седло и наконец засадила оружие в конский бок. Скорее всего здесь Елену и затоптало бы, но сзади крепко схватили, дернули, оттаскивая. Обезумевший конь с диким ржанием помчался на восток, унося мертвеца — женщина все же достала подвздошную артерию.

— Жива? — резко и громко спросил Раньян, глядя на нее и косясь в то же время на мальчика. Бретер держал саблю в левой руке, судя по виду клинка и хозяина, без дела оба не сидели.

— Д-да… — выдавила Елена.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Больше всего ей хотелось откинуться на крепкую руку мужчины, перевести дух, чувствуя надежную опору. О чем думал Раньян, мог бы сказать лишь он сам. Затем бретер отпустил спутницу, развернулся так, что сын и ворота оказались по левую и правые руки мечника.

— Иди, — сказала Елена. — Я позабочусь о нем.

— Хорошо.

Раньян быстро пошел к затихающей схватке. Видно было, что с удовольствием побежал бы, но просто не мог. Елена подобрала меч и захромала к Артиго. Она тоже спешила, лекарке совсем не нравился взгляд мальчика.


— Вот же зараза… — пробормотал Бьярн, опираясь на меч. Старый воин был уже не тот, что прежде, после интенсивной работы ему требовался отдых.

Кто-то убегал за запад, тем путем, каким пришел. Кто-то пытался отползти. Судя по крикам, один или двое бандитов не сумели вовремя сбежать, заплутали внутри стен, теперь их отлавливали всем обществом, вымещая бездонную ненависть крестьянина к солдату-грабителю.

Мара и Колине убивали спешенного бетьяра. Жена, то есть уже вдова покойного Маргатти громко ругалась, кроя убийцу на чем свет стоит, а брат плакал. Они очень старались, но рыцарь-бандит был хорошо упакован в бригандину, кольчугу и стеганую защиту, он орал, молил о пощаде и пытался отводить удары руками, на которых осталось маловато пальцев. Бегали селянки с ведрами, крича «горим, заливай!». От края до края Чернухи распространялся бабий плач и вой — прорвавшиеся злодеи поубивали немало селян. Дядька вытирал кровь с лица племянника, Арнцен что-то потерянно бормотал с таким видом, будто у юнца рухнули все моральные ориентиры и устои. Обух, Драуг и Пульрх грустно тащили в сторону Писаря. Кадфаля никто никуда не тащил, потому что затоптанный искупитель выглядел как большая и переломанная кукла, только сдвинь — развалится. Над ним уже пытался колдовать горбун, оглядывающийся поминутно, словно кого-то ждал. Какая-то баба нашептала костоправу на ухо, тот вскрикнул, побежал куда-то, переваливаясь с ноги на ногу, забыв о пациенте. Место деревенского лекаря заняла Витора, сосредоточенная и деловитая. Она организовала попавших под руку чернуховских девок на изготовление носилок из жердей и покрывал. Служанка Хель командовала быстро, четко, хоть и негромко:

— Раненых в дом и на стол. Кипятить воду во всех котлах, кастрюлях. Чистых тряпок. Все свечи, лампы, какие есть тоже в дом. Большие ножницы. Теплых одеял. Одежду будем резать. Дальше ждать госпожу.

Селянки на удивление повиновались, как настоящие солдаты, вымуштрованные жестоким надзирателем. То ли на Витору пала тень господской силы, то ли она сама проявила себя так, что добилась уважения и послушания.

Бьярн видел все это и пропускал мимо души и сердца. Таких скоротечных баталий он за свою жизнь повидал десятки, может и сотни. Все всегда одинаково — быстро, злобно, с яростным ожесточением в ходе и опустошенным сердцем после. Кто-то умер, кто-то ранен, кто-то жив и цел. Рыжая дура, втянувшая компанию в блудняк, тоже вроде бы уцелела, и это главное. Может и прав был…

Мысль не додумалась до логического завершения, потому что Бьярн вдруг понял — не видно барона Дьедонне. А ведь следует поблагодарить боевитого рыцаря за неоценимую помощь. Быть может, управились бы и сами, но без него стоило бы это куда дороже по крови, а также мертвецам. Жаль, если барона уложили, очень жаль. Искупитель повернулся вправо и влево всем корпусом, шея опять разболелась и поворачивать голову казалось невозможным. Увидев Коста, живого и, кажется, невредимого, Бьярн тяжело вздохнул, покачав головой. Мимо бежал к господину студент-слуга, и седой воин его приостановил, вытянув меч наподобие шлагбаума.

— Легче там, — посоветовал Бьярн. — Полезешь сейчас под руку, зашибет.

Дьедонне стоял на коленях у лежавшего Барабана. Конь тяжело дышал, косясь на хозяина кровавым глазом. В шее зверя глубоко засел обломок алебарды, стеганая попона темнела от крови.

Бывает такое, что тут сказать… Даже плохой солдат с подначкой дьявола может нанести хороший удар, просто везение… Бьярн припомнил, сколько четвероногих друзей сопроводил в могилу — настоящую, потому что негоже честной боевой скотинке заканчивать путь земной на шкуродерне и в котлах. Вспомнил и отвернулся, украдкой вытирая единственный глаз. Церковники говорят, у животных нет души, у всех, кроме мяуров, но те и не совсем звери. А значит, нет шансов, что в посмертии хозяин и верный конь встретятся опять. Это горькое прощание навсегда…

— Барабанчик, — прошептал барон, обнимая коня за шею, как ребенка, только большого и черного. — Ну что же ты, дружище…

Кост не рисовался и вообще плевал на свидетелей, он с неподдельным горем отказывался верить, что боевой друг вот-вот покинет этот мир. А Барабан — бессловесное животное вроде бы, самим Господом предназначенное служить человеку — вел себя как наделенный разумом.

— Ну что же так?.. — выдавил с искренней мукой и отчаянием барон. Широкая грудь Барабана еще дважды колыхнулась, затем большой глаз медленно закрылся, оставив лишь тусклую щелочку. Кровь последний раз выплеснулась из раны, сердце коня замерло. Дьедонне скрипнул зубами, оскалившись как настоящий оборотень, оглянулся, безумно вращая глазами, так что казалось — вот-вот бросится на первого попавшегося под руку. Если бы здесь оказался хоть один живой бандит, безутешный рыцарь убил бы его голыми руками. Но таковых не осталось. Осиротевший барон неожиданно и горько заплакал, уронив безвольные руки на стеганую попону. Кровь, своя и чужая, обильно забрызгавшая доспехи Коста, остывала на ночном холоде, источая легкий парок.

Дьедонне рыдал как человек, давно забывший, что такое плач, судорожно и страшно. Слуга-студент тихонько взял плащ, накрыл господина, не как лакей, а скорее по-дружески, как один скорбящий другого.


Елена посмотрела на мальчика, чей взгляд остановился, замерз, а зрачки расширились во всю радужку, словно у человека с черепно-мозговой травмой. Инстинкт властно подсказывал, что сейчас женщине предстоит сделать очередной выбор между плохим и плохим. Судя по всему, защитники победили, но цена заплачена высокая, и теперь нужны знания, опыт лекаря. Долг медика требовал спешить туда, где смерть уже простерла над ранеными черное крыло, готовясь забрать добычу в места, откуда нет возврата. Артиго же не имел внешних повреждений и вроде бы не нуждался в помощи, ему требовался лишь покой и здоровый сон. Однако в остановившемся взгляде мальчика билась, как в тенетах, израненная душа ребенка, узревшего подлинный ад.

Елена выбрала. Она подхватила мальчишку и затащила в ближайший дом, выгнав какую-то запуганную женщину. Внутри было темно и пыльно, сквозь крошечные оконца, затянутые бычьим пузырем, едва проникал свет факелов и гаснущих пожаров. Елена опустилась на колени, обняла мальчика, удивительно худого и легкого даже в толстом ватнике и шлеме. Прижала к себе, чувствуя, как бешено колотится сердце юного императора. Артиго пылал жаром, словно раскочегаренная печь. Мальчик нелепо задергался, стараясь прикрыть руками пах, где расползалось темное пятно. Елена вздрогнула, подумав на секунду, что это незамеченная рана, затем поняла — Артиго от страха намочил штаны. Еще женщина сообразила: мальчик балансирует на краю безумия, раздираемый ужасом, стыдом и осознанием, что он вовсе не эпический герой, встречающий любые невзгоды с улыбкой высокомерного превосходства.

— Все хорошо, — прошептала она, крепко сжимая в объятиях горячее тельце несчастного ребенка. — Все закончилось. Все будет хорошо…

Артиго длинно, протяжно всхлипнул и вцепился в нее, словно паучок или до смерти перепуганная обезьянка. Мальчик начал подвывать, затем хлынул поток слез.

— Мне… было… так… — выдавил он. — Так… так!… Стра-а-ашно-о-о…

Умом Елена понимала, что происходит — ребенок не просто увидел настоящие ужасы войны (этого в жизни мальчика уже хватило), но деятельно, по собственному выбору, принял участие. Встал на пути Смерти, отодвинув страх за спину. Это было смело, это было великолепно… однако душевные потрясения даром никогда не проходят. И теперь броня аристократической выдержки дала трещину. Раскололась воспитываемая буквально с пеленок уверенность в том, что высшая доблесть и достоинство мужчины благородного происхождения — мужество в бою. Кажется, парень, которого гибель причесала по макушке, оказался на краю настоящего безумия.

— Все будет хорошо, — повторила Елена, прижимая к себе Артиго, как родного сынишку. В эти мгновения женщина вспомнила каждую секунду пренебрежения мальчиком, неприятия «барчука» — и как этот же барчук не побежал от скачущей смерти, хотя мог. Кого пытался спасти Артиго? Своего фамильяра, движимый осознанным долгом сюзерена? Друга, с которым шел бок о бок, преследуемый невзгодами гибнущего мира? Или женщину, которая отчасти заменила мальчику родную мать, приняв на себя заботу и ответственность?..

Какая, в сущности, разница… Он остался, натягивая жалкий самострел, бесполезный против бронированного всадника. И от осознания этого стыд вновь накрыл Елену горячей волной.

— Ы-ы-ы-ы!!! — тоненько завыл император и, наконец, разрыдался по-настоящему, как положено ребенку одиннадцати лет, пережившему ад.

Он повторял что-то еще, но уже бессвязно, сквозь плач, кажется «мама».

— Все хорошо, все будут живы, — мягко приговаривала Елена, поглаживая растрепанную голову мальчика. — Никто тебя не обидит. Больше такого не повторится. Никогда-приникогда.

Ей самой больше всего на свете хотелось разрыдаться от понимания, что Елена-Хель едва не погубила ребенка. Из-за нее и так некрепкая психика мальчика получила новый удар, и бог знает, к чему приведет это переживание. Она сделала выбор, но последствия решения пали на других людей. Едкие слезы жгли Елене глаза, но женщина понимала, что сейчас не может позволить себе роскоши заплакать, уйти в самобичевание. Было время для решений, она его использовала, теперь пришел черед исправлять содеянное.

Елена с мягкой настойчивостью отстранила мальчика, посмотрела ему в глаза. Артиго закрутился на месте, будто стараясь развернуться боком, взгляд метался, слезы проложили дорожки на лице, покрытом сажей и грязью. Женщина оглянулась, нашла мятый ковш с водой и без лишних слов опрокинула его на мальчишку, скрыв одно пятно другим, гораздо больше.

— Это вода, — тихо сказала она. — Всего-лишь вода и кровь убитых врагов.

Она достала из рукава носовой платок, вытерла грязную рожицу императора. Пару мгновений Артиго смотрел на нее, как совенок, красные отблески играли в темных зрачках. Затем юный аристократ медленно кивнул и эхом повторил:

— Вода. И кровь.

Елена выпрямилась, чувствуя, что у нее болит каждый сустав, каждая мышца, включая те, о которых она и не подозревала. Несколько мгновений они с Артиго молча смотрели друг на друга — сверху вниз и снизу вверх. Затем дворянин тоже расправил плечи, выпрямил спину, качнул головой влево-вправо, будто разминая шею.

— Вода и кровь, — повторил он, уже почти ровным голосом, без рыданий и всхлипывания.

Снаружи донеслись тревожные перекликивания, затем в дверь энергично постучали, Раньян громко вопросил:

— Все целы? Нужна помощь. Раненые.

— Сколько? — спросила Елена и прикусила губу, предвидя ответ заранее. Так и вышло.

— Все, — лаконично ответил бретер.

— Поняла! — отозвалась Елена и вымолвила тише, обращаясь к мальчику. — Надо идти.

— Да, — кивнул он. — Спаси… наших друзей.

На устах Елены застыл немой вопрос, что-то наподобие «а ты как?..» Артиго понял его, прочитал на лице женщины, тоже покрытом грязью и кровью. И ответил:

— Я сумею. Иначе какой же я…

Он умолк, но все и так было ясно.

Елена вышла из дома под лунный свет и, направляясь к полевому госпиталю (куда уже тащили котлы с водой, кажется, со всей Чернухи) подумала, что соответственно законам жанра и драматического повествования сейчас должна завершиться ночь. Алеющий восход, первые робкие лучи солнца, в общем, символизм победы и надежды через тьму, что изгоняется светом. И пусть ночь скрывается в чернильных тенях, победа солнца неизбежна. Однако ничего подобного, разумеется, не произошло. Схватка началась после полуночи, длилась от силы минут пятнадцать, может двадцать. Так что впереди не оптимистический рассвет, а долгие ночные часы по локоть в крови раненых и умирающих. И ладно еще крови, если у кого-то вскрыт кишечник… Что ж, как говаривал Дед, наградой за выполненную работу становятся не овации, а следующая работа.

Мне нужно иное оружие, подумала женщина, бредя к дому-госпиталю. И другие навыки. Этот бой наверняка не последний, значит, надо учиться не только дуэлировать, но и воевать.

Снег падал светлыми хлопьями, так что если глядеть вверх, не смотреть на обгоревшие стены, смертельно уставших, измученных людей, переломанные руки-ноги, открытые раны, мертвецов, брызги темной крови… если все это не видеть, можно было бы представить что-нибудь хорошее, какой-нибудь праздник.


'Однажды, еще в пору нашего пребывания в Пайт-Сокхайлхейе, я спросил у Хель напрямую, отчего ее пиесы столь хороши, почему я не могу сотворить что-либо сходное. Я беру те же ингредиенты — несчастная любовь, следование долгу невзирая на препятствия, героическое самопожертвование и другие — смешиваю, однако вместо признания (и оплаты) получаю главным образом некие помои, которые удостаиваются лишь обидного смеха и, в лучшем случае, жалких грошей. Вопрос был риторический, ведь очевидно, что великие секреты повествовательного искусства есть тайна, которая может быть открыта лишь посвященному, чьи уста будут запечатаны клятвой сохранения. Однако… Хель посмеялась (следует отдать ей должное — необидно, не желая оскорбить) и без утайки сообщила все свои секреты, поразив меня. Она делилась сокровенным знанием с такой легкостью, будто не ведала его цены или (что вернее) попросту пренебрегала оной ценой.

Я кропотливо записал слова этой женщины, узнав, что такое «синуузоида повествования», «фальшивый финал» и многое иное. Эту мудрость я осознал, тщательно обдумал и впоследствии заложил в основу произведений, что принесли мне великую славу при жизни, а также неизбежный ад в скором посмертии. Одна лишь сущность осталась непонятой, и называлась она «кат-аарзиз». Я слушал, я думал, я напрягал рассудок, будто атлет, стремящийся поднять груз, какого никто еще не осиливал. И все же не понимал: как может случиться озарение, как вспыхнет всеяростный пожар чувств — вне приобщения к Божьей благодати? Хель описывала картину осознания всеобъемлющей любви Господней, очищение слезами восторга от исступления, экстаза Веры — но в сугубо мирском обрамлении. А я не понимал — как это возможно.

Я осознал, что такое «кат-аарзиз» много позже. В тот момент, когда встал, готовый покинуть дом, где остались моя юность, наивность, трусость и правый глаз. Я хотел взять на руки тело юной травницы, чтобы похоронить ее, самолично выкопав могилу, моля Господа нашего Пантократора о снисхождении к моим грехам. Потому что душа девушки никак не нуждалась в чужой мольбе, чтобы взойти прямиком в рай. И тут именуемая Бабулей, старая женщина опустилась передо мной на колени, лобызая мои руки, запачканные кровью, оскверненные первым убийством, пусть и половинчатым. Я смотрел на старушку, чье лицо было источено морщинами, глаза потускнели от бельм и дурного света, ногти выпали от непосильной работы, ладони же были страшно обожжены ради моего спасения. И там, где накануне я узрел бы лишь жалкое подобие создания, едва наделенного разумом, безнадежно ущербного по природе своей, созданного Господом лишь для служения тем, кто стоит выше по разуму и предназначению (то есть мне в том числе!) — теперь я видел Человека. Того, кто согнулся под ударами жестокости людей и тяжкой судьбы, для которой не был рожден, ибо Господь наш Пантократор в Шестидесяти Шести атрибутах любит божественной, наивысшей любовью свое последнее и лучшее творение — Людей. Зло же — порождение Темного ювелира, а не Бога.

Я смотрел на старую женщину сверху вниз — с высоты роста, а не по ощущению собственного превосходства — и видел не червя, копошащегося в навозе от рождения до могилы, а совокупность дум, помыслов, надежд, потерь. И я подумал — вот подлинная вселенная чувств и памяти, которая неповторима, удивительна пред Господом, однако исчезнет без следа, растворившись в забвении, как тысячи тысяч таких же крошечных — и в то же время безграничных — вселенных.

Увидев это, поняв это, я ощутил почти что сакральный экстаз и осознал, сколь велика, сколь могуча и одновременно ужасающа Сила, заключенная в душах «малых людей», которых сильные мира сего воспринимают лишь как приложение к плугу и ремесленному инструменту.

Один человек не стоит ничего. И десять. И целая сотня лишена сил перед крошечным отрядом опытных, вооруженных солдат. Но тысячи таких вот «Жуанов-простаков» и безвестных женщин, тысячи тысяч голодных и отчаявшихся, чьи суставы изгрызены болью, а глаза помутнены безнадежностью — это страшная сила. Если удастся пробудить в них искру осознания своей ценности. Если дать им цель настолько великую, что даже смерть покажется скромной и приемлемой платой. Такая вера — это ничтожный уголек, чье мерцание исчезающе заметно под слоем холодного пепла, однако, если кропотливо раздуть искру, взметнется пожар, что питает сам себя, испепеляя все, даже землю и камень.

Хель говорила об этом, и я верил, но верил чувственно, как в красивую сказку, что дает успокоение на время, подобно стакану вина. Как в поэтическую мечту, благодаря которой наше бегство на север окажется великолепным эпосом, летописным деянием обреченных героев, кое войдет в историю, обессмертив наши имена.

Но теперь я отчетливо понял: бессчетное число «низких людей», презренной, подлой черни — это сокрытый под землей пожар. Их души, сами не понимая, в действительности голодны, алча того, в чем отказывают облеченные властью — уважения, признания достоинства, возможности назвать себя таким же созданием Божьим. И тот, кто объяснит страждущим, чего они жаждут на самом деле, тот, кто укажет путь утоления алчбы — перевернет мир.

Вот, какие удивительные мысли могут посетить человека, с которого великое испытание обдувает шелуху наносного, несущественного, обнажая голую суть вещей и помыслов…'

## Глава 22

Глава 22


манет сребрх 6 по 10 и 7

манет злтх 5 ишо 8 очинь плхих

злтх слиткав малых плющных 4 нада взвес

украшей платиев Госпжа Хель нивзяла брзгует

я взила для Госпжи патом падсуну

тканей щитат нада ест и лен и сукно шерст годна есть крашна и никрашна

сапогови ботов 5 по 2 годнх и 2 по 2 очинь драных на пачинку

ишщо аружье

мець прямой 1 мечь крива 1 нажей ищшо разнх длиных

Госпжа взила малаток на длиной палке калоть прабивать желзное как звать низнау

даспехов тоже разнх, стршный белый обяснит птом

жрат на общее нищитала буду потм записть

ест в тилега слонина сольца зерно прочие другое

пасуда разная медна и котелы

птм дпишу

Госпжа Хель багата

и я наврна тоже нимнога


Опись АА105062, текст 6

* * *

Причуды памяти бывают удивительными… Елена отчетливо помнила слова из какого-то фильма: «Наш враг был побежден. Но не было ни пиршества, ни радостных песен». Помнила голос актера дубляжа с такой ясностью, будто смотрела фильм только что. И не могла вспомнить ни названия, ни сюжета.

Две фразы полностью охватывали суть происшедшего. Чернуху отстояли, притом удивительно малой ценой, особенно с учетом противников. Из Армии не погиб никто, дружинники потеряли двоих — Писаря и Маргатти, это было не просто мало, а исключительно, невероятно мало для столь жестокой баталии. Однако ранены оказались почти все. Марьядек носил руку в лубке, Гаваль остался кривым. Кадфаля целительница полночи, до восхода солнца вытаскивала с того света и вытянула, но при одном лишь взгляде на изувеченного искупителя было ясно — дубину он больше в руки не возьмет. И передвигаться будет в лучшем случае опираясь на трость, хорошо, если не с костылем. Гамилла ходила в плотной повязке на ребрах, время от времени кашляла и сплевывала кровь. Баронские дружинники были примерно в таком же состоянии — ушибы, гематомы, треснувшие кости. Да и сама лекарка чувствовала себя неважно, после столкновения с Барабаном ее мучили приступы головной боли, покрой накатывала тошнота. К тому же пришлось распустить косу и расчесывать волосы так, чтобы прикрыть ухо. Время от времени лекарка представляла, в каком состоянии она встретит старость, если прежняя частота ранений сохранится, и экстраполяция не радовала.

Чернуха потеряла человек двадцать или около того, деревенские не распространялись особо насчет покойников, а пришлые не задавали лишних вопросов. Мертвых похоронили за оградой, выделив ради этого отдельный участок. Собственную могилу выкопали для Барабана, упокоив дестрие согласно древним обычаям. Елена поймала себя на том, что старого коня ей искренне жаль. Людей не очень, а над судьбой Барабана хочется плакать. Поразмыслив над этим, женщина решила, что смерть людей уже не в диковинку, это процесс, увы, привычный, от него сердце не заходится в дрожи. Гибель же верного боевого коня — событие новое, удивительное и потому за душу цепляющее.

Елена думала, что после победы состоится какой-то суд и справедливая казнь, однако наказывать было некого. Кто не сбежал, лег в общую на всех яму, живым остался лишь один злодей, и тот ущербный. Здоровенный детина, сильный, туповатый, а может просто слабоумный, он, казалось, искренне не понимал, что происходит и какие для него открываются перспективы. Его бы пришибли как остальных, не мудрствуя, но тут вылезла крикливая и бойкая тетка, одна из новообразовавшихся вдов, и заявила, что коль мужа повбивали, пущай ей отдадут ентова, потому как в хозяйстве мужик нужон и должнон, без мужика вообще не жисть, а сплошное огорчение и разорение. Общество посовещалось и пришло к выводу, что претензия справедлива. Чтобы пленный не хулиганил и понес хотя бы символическое наказание, ему тут же отрубили большой палец на правой руке и сдали в пользование будущей супруге. Детина морщился, страдал, но переносил испытание стоически, кажется, для него не было особой разницы — тянуть лямку в армии или на сельском хозяйстве. За отсутствием попа освящение брака и правильное отпевание мертвых оставили на будущее, когда в деревню заедет какой-нибудь слуга божий.

Оставаться в Чернухе дальше не было ни потребности, ни желания. Никто не падал на колени, лобызая натруженные в ратном труде длани спасителей. Защитников не гнали, но и смысла в их присутствии больше не имелось, поэтому гости оказались на положении элемента пейзажа, только уже тягостного. Но раненые тормозили процесс отбытия, ради них Армия осталась в деревне еще на несколько дней. Вообще было… как-то обидно. Елена понимала суть отношения пейзан. Крестьянская жизнь, даже в такой обеспеченной деревне — это вечная борьба за существование, причем беспросветный труд ничего не гарантирует. Хоть вусмерть уработайся, но пройдут дожди, урожай сгниет — и так несколько лет подряд. Как сейчас, например, когда трехлетний недород приложился по всему континенту. При такой жизни даже банда первостатейных ублюдков — преходящая суета. Была угроза — было страшно, угроза миновала — все выдохнули, помолились, начали думать о будущих заботах. Сожженное надо восстанавливать, капличку ту же отстроить, скотину обратно тащить. А вооруженным людям, что выступили инструментом божьей воли, неплохо бы куда-нибудь деться, желательно поскорее. Безысходный фатализм и беспощадная логика сельскохозяйственного общества для которого смерть — обыденность, и половина детей не доживают до условного совершеннолетия.

Но все равно обидно. И хоть в этом классика не обманула — самураи Куросавы, насколько помнила женщина, тоже уходили без оваций и благодарственных слез. Только если в фильме крестьяне что-то сеяли под песню, Чернуховские жители на третий день после боя организовали полуязыческий обряд, как-то связанный с завершением осени, а также защитой скота от падежа.

В полночь девицы и вдовы собрались, одевшись в белые рубахи, затем, поочередно впрягаясь в соху, провели символическую борозду вокруг всей деревни, за частоколом. Прочие женщины шли гурьбой с палками, кочергами, метлами, изображая ведьм в полете. Часть вооружилась кухонной утварью и била в кастрюли со сковородками, распевая что-то невнятное и дикое, поминутно крича «Вот она! Гоните! Бейте!». Обойдя полный круг, в конце безумного шествия бабы зарыли живого поросенка, петуха и лисичку-мышелова, все черного цвета. Посмотрев на это, Елена решила, что в гостях лучше не задерживаться.

Попутно оздоровительным процедурам три женщины — Лара, Мара и Витора — провели оперативную инвентаризацию трофеев. Неожиданно победители оказались довольно состоятельными людьми, потому что «живодеры» успели награбить по-взрослому, да и сами были носителями ценного имущества. Одна лишь мысль о том, чтобы владеть чем-то из затрофееного, вызывала у Елены рвотные позывы. Ей все время казалось, что на монетах, оружии, платье остались незастиранные пятна крови. Но хозяйственная Витора взяла все обязанности на себя. При этом девушка продолжала энергично учиться, ее прогресс в грамоте удивлял. Служанка-казначей уже пыталась вести опись имущества, Елена с трудом сдерживала смех, глядя на эту бухгалтерию, расписанную ужасными каракулями, однако припоминала, что еще месяц назад девчонка отказывалась даже притронуться к цере, боясь испортить господскую игрушку. Интересно, что в итоге вырастет из девицы с расплющенными ушами?..

Пока лечились, считали, собирались — произошло несколько занимательных бесед.

Для начала горбун-костоправ выразил желание пойти дальше с компанией. Он кого-то потерял в страшную ночь, еще с кем-то разругался вусмерть и решил осесть в городе, презрев общинные устои. Елене показалось, что несчастный мужик попутно хотел и набраться лекарской мудрости у господской бабы, но вникать глубже она не стала. Хочет — пусть идет, слава Пантократору, лошадей и телег теперь хватало.

Осиротевший барон Кост цин Дьедонне никого ни о чем просить не стал, его слуга уведомил Армию, что господин изволит выбрать их временными попутчиками на какой-то неопределенный срок. Еще барон надрался, поминая Барабана, до такого состояния, что ему всерьез готовились копать могилу, но то ли Пантократор в атрибуте Упокаивающего решил: еще не время, то ли феноменально здоровая наследственность опять выручила — Кост выжил. И забрал себе лучшего коня из трофейных, в чем ему не препятствовали.

А дальше стало интереснее…


* * *


Арнцен Бертраб с повязкой на голове казался еще более смешным, только лицо у него было грустное и потерянное. Дядька избежал серьезных травм, отделавшись ушибами, но взгляд имел виноватый и побитый, хотя вроде бы и не с чего. Оба косились друг на друга и Бьярна, гадая, что понадобилось зловещему старику.

— Рассказывай, — сумрачно приказал Бьярн Дядьке.

— Чегось?

— Не придуривайся, ты около законных родичей терся, язык навострил. Так что все эти «тута», «тама» и «чегось» засунь себе… — Бьярн криво усмехнулся. — Я видел, как ты парня сначала под топорами оставил, но затем вытащил. Будто совесть заела. Так что рассказывай.

Младший Арнцен удивленно выпучил глаза, задвигал челюстью.

— Ну а чего тут говорить-та… — забормотал Дядька, однако с такой неуверенность, так рыская взглядом, что даже Елена, вообще не умевшая читать по лицам, все поняла. Ну, или почти все.

— Эх… — тяжело вздохнул искупитель. — Вот всегда так, никто свои грехи не признает, думает, что несказанное равно неслучившемуся. А Господь то все видит. От Него ладошкой не закрыться.

Елене показалось, что сейчас рыцарь попросту врежет старому «няню», однако Бьярн удивил — в очередной раз. Страшный искупитель глянул на понурого бородача едва ли не с отеческой укоризной и мягко спросил:

— А дай-ка я угадаю. У парня матери нет, есть мачеха, верно?

— Д-да…

— И, наверное, верховодит в замке всем и всеми?

— Ага, — проворчал «нянь», уставившись в земляной пол.

Молодой рыцарь переводил недоуменный взгляд с искупителя на старого помощника и морщился, напрягая не слишком изощренный ум в попытке понять суть разговора.

— И детишки, небось, от второго брака имеют место быть? — еще участливее вымолвил Бьярн.

— Ага, — повторил бородач еще тише.

— Сколько?

— Д-двое. Было три малышка, но младшенькую, девчонку, Параклет прибрал. Горячка…

— И правило первого наследника? — кивнул Бьярн. — Владение отходит первенцу, остальным по мелочишке, чтобы не пошли по миру?

На сей раз его собеседник ничего не сказал, только ниже опустил голову.

— Хе. Еще вот что. Брательник твой хорошо должен получать с арендаторов. А смотрелся нищим, простому мессеру был рад. Жена с долгами в дом вошла? — продолжал выспрашивать Бьярн.

— Да…

Рыцаренок, жалкий и недоумевающий, по-прежнему щелкал челюстью, не в силах что-то произнести.

— Понятно, — задумчиво сказал Бьярн. — Ну, так я и думал. Старший сын отправляется стоять насмерть против банды «живодеров». А при нем сбродная команда, абы что нашлось. Тут фуфло на просвет видно, — искупитель повернулся к рыцаренку со словами. — Ну что, понял, наконец?

— Н-нет, — выдавил тот, пуча недоуменные глаза как лягушонок. — Извольте объясниться…

— Баламошка наивная, — беззлобно сказал искупитель, ухмыляясь половиной лица. Рыцаренок встрепенулся, желая сатисфакции, однако наткнулся на колючий, неприятный взгляд изувеченного бойца. Ни у кого не было сомнений, что случись драка — Бьярн уделает юного противника безоружной рукой и не напрягаясь.

— Сиди, пустая голова-бестолковка, — все так же беззлобно посоветовал старый убийца, опять вздохнул и таки снизошел до пояснений. — Мачеха твоя с двумя парнями. Им бы в люди, да в рыцари. Но у папеньки доходов вроде и много, а расходов еще больше. И на пути у младшеньких — сын от первого брака. Старший. Ненужный. Дальше сам догадаешься?

Юноша выпучил глаза еще сильнее, получилось забавно и в иных обстоятельствах могло бы вызвать здоровый смех… Если бы за потешным видом не скрывалась обычная и некрасивая драма.

— Нет, — прошептал рыцаренок побелевшими губами. — Нет… но как же… батюшка ведь…

— Дай-ка я погадаю дальше, — хмыкнул Бьярн, поворачиваясь к «няню». — Мачеха намекать ничего не стала, приказала просто — парень вернуться живым не должен. Иначе самого со свету сживет и никто тебе не заступа. С одной стороны хоть и брат, но все ж единоутробный, не признанный. С другой жена из правильной семьи, тронь такую пыню, можно и самому головы не сносить. Чью сторону барон возьмет, гадать не нужно. Так?

Молчание было ответом. Красноречивое и трагическое молчание.

— И что же ты приказ не выполнил? — безжалостно поинтересовался искупитель. — Ведь почти сделал, самую малость осталось.

— Не смог… — Дядька часто моргал красными веками, выцветшие от возраста зрачки расширились. — Я же… он же у меня на руках… считай, как сын…Кого Бог дал, все поумирали. А тут… от коротыша подстольного до мужчины, все у меня на глазах. Под моим приглядом… Как же я его…

— Хм… — нахмурился Бьярн. — Тогда интересно. Кто же тебе назначил приговор исполнять? Я думал, мачеха, но сомнительно теперь. Бабы не умные, но хитрые. Ты парню как отец, выходит, на такое дело тебя посылать опасно. Для дела.

— Брат, — прогудел едва слышно Дядька. — Они с женой долго ругались насчет этого…

— Ну вот, теперь все на своих местах, — удовлетворенно вымолвил Бьярн. — У батьки совести, надо полагать, мал-мала осталось. Против супружницы и семьи ейной не решился пойти. Но сына отправил с единственным человеком, который мог его уберечь. Видать на ум твой понадеялся, что вам хватит разумения бежать, не оглядываясь. Мешочек с добрым серебром дал на дорожку?

— Дал… сказал, мало ли что…

— Семейка, — качнул головой Бьярн. — Кстати, у них там все по любви или у нее кулак, что стальная рукавица, стиснет — не вырваться?

— И так, и этак бывает, — глухо ответил «нянь». — Прикипел брат к ней. Но и скотская природа ее значение имеет. Может баба то по душе нахлестать, то приласкать.

— Женщины… — вздохнул Бьярн. — Ты внемлешь?

Юный рыцарь лишь кивнул, как игрушка-болванчик с головой на крученой нитке. На красивом юном лице застыла гримаса неприкрытой душевной боли.

— Извините, молодой господин… — пробормотал Дядька, обращаясь к воспитаннику. — Простите меня…

Арнцен рванулся с места, занес кулак, чтобы врезать попечителю.

— Сядь, фофан, — резко и хлестко приказал Бьярн.

— Да как вы себе поз…

— Сядь, — с жуткой настойчивостью повторил рыцарь. — Иначе ногу сломаю.

Юноша покривился, скользнул взглядом по мечу искупителя, который Бьярн, как обычно подтачивал между делом. Медленно, через силу Арнцен выполнил приказ.

— Этому человеку ты обязан, — негромко и тяжело напомнил Бьярн. — Он мог тебя бросить, но сохранил жизнь глупому простофиле. Точно зная, что после такого обратно уже не вернется. Теперь только в бега, как можно дальше отсюда, лучше всего в другое королевство. Такое и молодому да сильному нелегко, а старику тяжко вдвойне. Хотя бы по заветам Пантократора следует воздать спасителю добрым словом за доброе деяние. Хотя бы. И ты не подумал, что человека ближе и роднее у тебя не осталось? Все, кончилась твоя кровная родня. Вышла вся. Только дядьке есть до тебя дело, только его ты живым радуешь.

Рыцаренок захлопал глазами, такие мысли ему в голову очевидно не приходили.

— Но… отец… — выдавил он.

— Отец твой дурак и трус, — безжалостно констатировал Бьярн. — Есть с пяток способов, как тебя оставить без наследства и притом в живых. Да хоть прямо сказать: сын, никак не можно тебе тут дальше быть, изведут родичи. Вот деньги, вот конь, вот спутник верный, теперь сам по себе, что на меч возьмешь, с того и будешь жить. Бог нам судья, а тебе подмога. Но барон ни то, ни се, жене зад подставил, а ответственность на брата переложил. Так отцы не поступают.

Молодой человек отвел взгляд, часто моргая, склонил голову.

— В общем, думай, — посоветовал Бьярн. — Помолись Господу нашему, ибо Он милостив, провел тебя через испытание великое малой жертвою. Помолись и за дядьку своего, потому что его добротой и верностью единственно Божья воля свершилась. А дальше…

Рыцарь старый качнулся к рыцарю юному, и на мгновение Хель показалось, что старик щелкнет мальчишку по носу. Но Бьярн лишь вновь хмыкнул и внушительно посоветовал:

— Дальше пора взрослеть и умнеть. Обратно хода нет, просто убьют, теперь уж без затей. Мачеха яду плеснет или прирежут в углу. А отец в сторонку отвернется. Но вперед много путей ведут, какой выбрать — сам решай.


* * *


— Тут… — Пульрх помялся, несмело косясь через плечо на спутников. Те отводили взгляды, дружно выставив добряка со светлыми глазами на передний край. Очевидно, вопрос был щекотливый.

— Говорите, — подстегнула Елена. — Не думаю, что вы нас чем-то удивите.

Надо все-таки разузнать, откуда столь хороший портрет у Пульрха, напомнила она себе. Слишком качественная работа, здесь наверняка имеет место какая-то история, по крайней мере интересная, а может быть и в чем-нибудь да полезная.

— Ну… это… — добряк по-прежнему страдал, не решаясь изложить суть проблемы.

Затруднение внезапно и решительно устранил незаметно подошедший Колине. Человек-сова окинул собрание взглядом круглых, глубоко запавших глаз, пригладил длинные волосы и сказал:

— Они к барону возвращаться не хотят.

Говорил он чуть гнусаво из-за сломанного в бою и обратно выправленного костоправом носа, однако вполне разборчиво.

Пульрх тихонько выдохнул с облегчением.

— Да? — Елена, честно говоря, предполагала нечто подобное, хотя и не концентрировалась особо на мысли. — А почему? Победа ведь. Самое время возвратиться за наградой.

— А там ничего доброго нет, — пожал плечами Колине. — Жена барона скотина и коза драная. Парнишку то мы обратно живым приведем. Стерва будет мстить. А мужем она вертит как дохлой крысой на бечевке.

«Святой» и ранее особого пиетета перед значимыми особами не проявлял, ограничиваясь вежливостью, а сейчас, потеряв брата, судя по всему, окончательно решил не церемониться.

— Так и вы знали? — удивилась Елена.

— Конечно, — вновь пожал широкими плечами солдат. — Все знали. Ну, или догадывались.

— И молчали?

— Молчали, — кивнул «святой». — Мутки благородных, это между вами. Ну и с ним еще, — он качнул головой в сторону Дядьки. — Он родич как-никак. А лезть промеж зубов, для такого дураков не нашлось.

Елена слегка улыбнулась, оценив как элегантно ее записали в благородные. Лица баронского подкрепления выражали объединенное согласие. Кто-то даже закивал. Пульрх тяжело вздохнул, кажется, его искренне огорчала этакая неправда людская.

— А теперь? — Елена решила, что пора вернуть беседу в нужное русло.

— К барону возвращаться неохота. Ну, то есть к стерве евонной, — Колине по-прежнему выступал голосом общественности. — Бежать особо некуда. К холодам глядючи, тем более. А вы…

Он вновь пожал плечами.

— Вы вроде люди неплохие. Что думаете, то и говорите. Что говорите, то делаете. Благородные опять же имеются. И задерживаться тут не намерены. Самое то.

— Послужили Арнценам, теперь хотите послужить нам? — уточнила Елена.

— Этому вашему… Тайго или Тойго. Ну да, хотим.

— А семьи, присяги, все такое?

— У кого семьи, тут все… — голос Колине дрогнул, видимо солдат вспомнил, что Мара ныне вдова. — У Писаря баба вроде была…

— Была, — подал слово Драуг. — Повариха.

Дружинники сдержанно заулыбались. Действительно, кого еще мог найти себе покойный Мультиварио, как не повариху… жаль толстяка. Улыбки быстро угасли, сменившись ожиданием.

— Ну, так то была, — закончил «святой». — Она уж точно за нами не сорвется в память о сердечном друге. Что же до клятв, тут дружинные лишь по названию. Местных нет, все за кормежку и монету по праздникам служат. Принесут новую клятву, всего делов.

— Легко тут у вас все, — пробормотала женщина, лихорадочно думая. — А ты как?

— Уйду хоть так, хоть этак, — честно сказал Колине. — Мне тут о брате каждый пень будет напоминать. Клясться ни в чем не стану, хватит с меня. Ежели не погоните, пойду с вами, пока не надоест. В дороге биться за вас буду как нанятый охранник при обозе.

— Что ж, по-своему честно, — согласилась Елена и задумалась.

С этой компанией боевая численность Армии удвоится. За исключением Колине, воины довольно средние, однако в схватке проверены, в подлостях и скотствах не замечены. Быковать и выяснять, чего это бабы раскомандовались, вроде бы не настроены. Небесполезные парни, в общем. В конце концов, должны же у Марьядека появиться какие-нибудь подчиненные. Мара и Лара опять же, как помощь Виторе. Три служанки лучше одной. Хотя тут надо еще понять статус, для служанок они высоковато стоят. «Кампфрау»?.. Возможно. И все-таки новые люди — новые хлопоты… К тому же дезертиры, как ни крути, хоть и причина весомая.

Елена рассудила, что дело слишком ответственное, окончательное решение за Артиго, и стоит предварительно указать важные моменты.

— Платить за вашу службу нечем, врагов у нас до жо… хватает. Пока трофеями разжились, но что дальше будет — Пантократор знает, а больше никто. Дорога дальняя и опасная, как Профит на Пустошах, — изложила она краткую программу. — Так что настоящее темное, а будущее мрачное. Будет провиант и деньги — разделим и наградим сообразно. Не будет, тогда как получится. Если подходит, я передам господину.

— Если разделите добычу по справедливости, поровну, каждому хватит, чтобы в городе осесть, через годик стать горожанином с правами. А может и год не понадобится выжидать. Фейхану сейчас нужны бойцы, что встанут на башнях и стенах за совесть, а не только за плату. Если прийти с умением да собственным железом, все быстрее можно сделать.

Колине лекарке определенно стал нравиться. Несмотря на тяжкое горе, совиный человек был обстоятелен, рассудителен, мыслил здраво. И мечник весьма пристойный, не будем забывать главное.

— Если не по справедливости, заплатить нам все равно хватит, — закончил мысль «святой».

— Понятно… — неопределенно сказала женщина. — Передам господину.

Дружинники-наемники вновь начали переглядываться, тихо перешептываясь. Колине смотрел поверх деревенских крыш, показывая, что его это все не слишком волнует, он уйдет и так, и так. Выразителем общего настроения в итоге выступил Обух. Он пригладил короткую бородку, шмыгнул носом и промолвил:

— Все лучше, чем с бароншей закусываться, — Обух глубокомысленно качнул головой, показав на макушке тень грядущей лысины. — Тогда так, если поступите по-честному, будем премного благодарственные. Если нет, до Фехана добредем за кормежку и защиту, а там Бог вам судья.

Какая еще защита, вскинулась было женщина, и сразу же тормознула, вспомнив, что кругом сословное общество. Алебардист наверняка имеет в виду покровительство дворянина. Очень полезная штука в пути может быть…

— Сгодится такое?

Интересно, подумала Елена, почему они вежливо просят, а не требуют свою долю? И сама же ответила: видимо понимают, что дело рискованное. Бычить на дворян вообще опасно, тем более, когда у тебя нет решительного перевеса. Колине хорош, но, похоже, в деньгах особо не заинтересован, ему бы уйти подальше от здешних мест, а там прокормит меч. Остальные же бойцы средние, против Армии не выстоят. Остается уповать на господскую честность.

— Сгодится, — кивнула женщина. — Передам.

— Фух, славно, — Обух выдохнул с облегчением. — Как чуяли, добро все на телегу скинули, когда барон сюда направил. Жалеть не о чем.

Пульрх машинально погладил ватник на груди, там, где обычно скрывал конверт с портретом. Колине молча кивнул. И так состоялась предварительная договоренность. Мару и Лару спрашивать не стали, Елена скривилась, однако решила, что в чужие отношения лезть с эмансипацией пока не стоит. Артиго удостоверил соглашение без лишних вопросов, и «найм» за кормежку до города состоялся. Задача основной дележки пока зависла, Бьярн, опытный в нюансах грабежа, решительно заявил, что претензия, в принципе, обоснована и оплачена кровью, но добыча разнообразна, так что следует добраться до города, провести оценку, все взвесить на проверенных городских весах с честными гирьками и прочими эталонами. Желательно бОльшую часть обратить в монеты и тогда уж провести окончательный расчет. Мысль была вполне здравой и получила общее согласие.

Таким образом, Несмешная армия увеличилась почти вдвое, и Артиго стал в какой-то мере похож на настоящего дворянина со свитой.


* * *


— Не могу, — понуро сказала Гамилла. — Не получается…

— Колдовство не действует? — уточнила Елена. — Пришло и ушло?

Арбалетчица лишь молча кивнула. лекарка немного подождала и оказалась вознаграждена за терпение. Гамилла тише и чуть спокойнее объяснила:

— Там… когда император едва не погиб, я вновь ощутила…

Она пошевелила пальцами с выражением тяжкой муки на лице, не в силах подобрать слова, понятные собеседнице.

— Благодать, наверное… не знаю как лучше назвать. Сошествие силы, которая наполняет светом и мощью каждую телесную частицу. Сходит на острие болта и сокрушает все на пути. Так, словно Господь направляет твою руку и стрелу.

— Понимаю, — серьезно кивнула Елена. Благодаря воображению человека XXI века она и в самом деле могла с легкостью представить описанное. У Гамиллы утверждение вызвало неприкрытый скепсис, но спорить арбалетчица не стала.

— Это было как вспышка в ночи, как удар молнии. После долгой, долгой тьмы. И мне показалось, что дар ко мне вернулся. Я была счастлива…

Женщина-стрелок покрутила самострел, будто удивляясь, как у нее в руках могла оказаться столь нелепая вещица. А Елена подумала, что если бы не видела собственными глазами разлетевшийся на куски столб, никогда не поверила бы в удивительную мощь дара «повелителей стрел». Проникнуться дополнительно помогало и ноющее ухо. Некстати вспомнилось, что Сантели тоже остался без части органа слуха, только в более радикальном варианте, чуть ли не пол-раковины отхватило.

— А потом оказалось, что повторить чудо я не могу, — горько вымолвила Гамилла. — Никак не могу. Дар вернулся… но только на раз. И снова пропал. Без следа.

— Ну и что? — деловито спросила Елена.

Несколько мгновений арбалетчица смотрела на лекарку, открыв рот, с выражением овечьего изумления на скуластом лице. Затем щелкнула отвисшей челюстью и выдавила, спотыкаясь на каждой букве:

— Ч-чег-го?..

После опомнилась и возопила, потрясая оружием, будто намереваясь поломать и его:

— Да ты вообще понимаешь⁈..

Она осеклась, опять не в силах подобрать нужные слова, которые донесли бы до лекарки всю глибину кощунства и заблуждения. Пользуясь моментом тишины, Елена повторила с той же деловитостью:

— Так и что? Давай думать.

Она вытянула кулак, стала разгибать пальцы, считая:

— Во-первых, ты увечная? Брошенная и покинутая? Презираемая за какой-либо изъян? Нет! Тебя ценит и уважает сюзерен, ты окружена сподвижниками… — Елена сделала крошечную паузу, думая, уместно ли сказать желаемое и решила, что почему бы и нет. — … и друзьями. Да всем наплевать, есть у тебя какой-то там дар или нет. Ты за все наше странствие хоть раз слышала требование совершать чудеса или упрек в неумелости? Нет! Потому что все мы ценим тебя не за татуировку «госпожи стрел».

Женщина перевела дух после энергичного спича и резко продолжила, не давая собеседнице вставить слово в опровержение услышанного.

— Второе. Ты все же смогла использовать дар, когда это было по-настоящему необходимо. А когда в том нужды нет — способность дремлет. Значит, умение не расточилось безвозвратно, оно лишь заперто. На время. Как драгоценное оружие в сундуке. Его достают ради особых случаев и самых страшных врагов. Так что следует не роптать, а славить Господа. Молиться, чтобы он дальше возвращал тебе дар в таких же обстоятельствах. Ведь была же какая-то причина, коль Отец наш так обошелся с тобой. Быть может, это и не трагедия вовсе, а знак отмеченности особой долей?

Гамилла вновь задвигала челюстью в немой попытке что-либо сказать, но теперь не в ярости, а скорее невольно и глубоко задумавшись.

Ай да я, подумала Елена, ай да молодец. Оказывается, дремучие суеверия и слепая вера могут быть полезны, только надо правильно их сориентировать.

— А если еще подумать, — продолжила лекарка, ухватив за крылья вдохновение и отогнув третий палец. — Чего желает Артиго? От тебя лично? — и сама же ответила. — Чтобы ты, когда будет возможность, собрала отряд стрелков, «охраны тела». То есть император ждет не личных подвигов, не чтобы ты перестреляла всех его врагов точно в глаз. Твоя задача — создать и командовать. Ну и чем здесь поможет умение без промаха кидать хоть десять стрел за раз? Ничем! Поэтому добрый совет… от друга. Забудь ты про эти страдания. Будет на то воля Господня — потерянное вернется в час великой нужды. А нынче у нас иные заботы и для них потребны иные умения.

Гамилла задумалась, по-плебейски почесала затылок арбалетной дугой. Нахмурилась, поджав губы, от чего тяжеловатая и квадратная челюсть амазонки показалась еще жестче и тяжелее.

— Может быть… — согласилась она, в конце концов, то ли нехотя, то ли сдерживая потаенную надежду. — Давай… потом поговорим об этом?

По интонации непонятно было, Гамилла хочет после обсудить какие-то вопросы или вежливо намекает о желательности завершения беседы. Елена решила, что это и не важно сейчас, потому кивнула и вполне искренне ответила:

— Разумеется. В любое время.


* * *


Так и получилось, что спустя неделю после битвы, вся компания, насчитывающая уже без малого двадцать человек, отправилась в путь на север. Больше всего сомнений вызывал Кадфаль. Смерть вроде отвела крылья от израненного искупителя, однако он все еще страдал в полубреду, приходя в сознание редко и сумрачно. Катить в телеге столь тяжелого пациента было невозможно, поэтому для него сделали специальные носилки, подвешенные меж двух лошадей. Если не гнать, то получилось довольно комфортно и щадяще. Выпавший снег растаял, оставив грязь, которая, впрочем, быстро высохла, так что путешествие проходило настолько удобно, насколько возможно в пору близкой зимы.

Телеги катились. Добро, собственное и трофейное, мирно покоилось в мешках и сундуках, грея душу сознанием того, что за будущее какое-то время можно не беспокоиться. Иногда неподалеку появлялись разные люди, по большей части довольно лихого вида, но желающих связаться с крупным отрядом не находилось. Встречные предпочитали сходить с дороги, обходя Армию как можно дальше.

Арнцен и Дядька тоже увязались за Армией, потому что рыцаренок был наивен, романтичен, однако все же не глуп и в конце концов осознал печаль своего положения. Дяде и племяннику следовало бежать как можно дальше, и путь с Армией был не хуже любого иного, пожалуй, даже лучше. Елена подозревала, что Бертраб к тому же надеется получить рыцарское посвящение от Гамиллы или Бьярна, ведь формально, выйдя из-под опеки и защиты семьи, Арнцен сейчас ничем не отличался от своего дяди-бастарда. Не рыцарь, не оруженосец и даже не паж. Просто человек на коне и с оружием. Но этими суетами женщина решила голову не забивать. Выклянчит парень заветные удары мечом и клятву — его успех. А пока два клинка в компании лишними не будут.

Артиго снова восседал на лошади, а Гамилла с Марьядеком поочередно везли перед ним развернутую хоругвь с квадратом и треугольниками. Как-то по умолчанию все приняли флаг, под которым пережили жестокий бой — достойным представлять дворянина и его свиту. Горец мучился со сломанной рукой, но упрямо держал древко, утверждая, что всю жизнь мечтал быть знаменосцем — почетно и безопасно. Кто со штандартом стоит в баталии, того все защищают до упора. Бьярн с ехидцей напомнил, что у горской пехоты, когда выхода больше нет, знаменосец должен по традиции обмотаться драгоценной ношей и броситься на вражьи пики. Так что с почетом да, насчет же безопасности — момент спорный. Марьядек задирал нос и пренебрегал злыми словами, исполняя мечту.

Гаваль щеголял повязкой на пол-лица, похожий одновременно и на пирата и на графиню Карнавон. Молодой человек радикально переменился, стал взрослее и куда молчаливее. Оставшийся глаз больше не светился наивным восторгом и ожиданием удачи, теперь Гаваль смотрел на мир с тяжким цинизмом человека, познавшего неприглядную изнанку жизни. Менестрель больше не играл и не пел, тратя время главным образом на глубокую задумчивость. Еще Гаваль страшно комплексовал насчет одноглазости, пока Елена не указала, что даже увечье можно превратить в элемент стиля и не подобрала красивый черный платок вроде банданы, чтобы прикрыть пустую глазницу. Надо сказать, помогло, во всяком случае, поставленный бок о бок с Арнценом, Гаваль теперь смотрелся куда мужественнее и жестче. Менестрель носил у пояса боевой топорик и на привалах брал уроки боя у Гамиллы.

Елена с удовольствием вспоминала куцые навыки верховой езды, ибо ничто так не учит ценить лошадей, как долгие походы своими ногами да с поклажей. Бьярн, глядя на это, матерился сквозь зубы и обещал, что как только странники доберутся до нормальных краев, он лично возьмется учить рыжую…… и даже… как для начала правильно уместить тощую, костлявую… в седло.

В общем, жизнь потихоньку налаживалась и можно было бы сказать, что в кои то веки будущее вполне оптимистично… Если бы не Кадфаль, ставший по милости Елены калекой, Раньян, а также неопределенность планов.

Елена по-настоящему боялась того момента, когда искупитель придет в себя и случится объяснение. Или не случится, потому что как человек богобоязненный, Кадфаль почти наверняка сочтет все промыслом Божьим, на который роптать глупо и вредно. Но перекореженные кости от этого лучше не срастутся. А бретер делал вид, что в упор не замечает лекарку, это было очень больно, и Елена отвечала тем же. Искушение принести извинения за скоропалительные решения и «перезапустить» отношения казалось велико и… что-то мешало. Будто на сердце повесили большой замок, воспретивший определенные действия. Одна лишь мысль о том, чтобы повиниться в чем-то перед бретером, вызывала идиосинкразию и категорическое отрицание. Так, будто женщина все-таки восприняла душой часть местных устоев, по которым значимые особы не принижают свое достоинство, никогда и не перед кем. Поэтому трещина между женщиной и мужчиной росла с каждым днем, превращаясь в холодное отчуждение.

И по-прежнему оставалось неясным, обойти ли славный город Дре-Фейхан или все же рискнуть там остановиться. Учитывая, что полноправному горожанину, причем родственнику одного из важных членов городского управления, едва не снесли голову сугубым произволом, держали в черном теле и разнообразно оскорбляли — холодный прием был вполне вероятен, а фейхановская дружина все же посильнее будет. Этак можно вместо оценки/продажи трофеев подарить их городу под прицелом арбалетов. И свое доложить в общую кучу.


Барон, мрачно возглавлявший колонну и распугивающий встречных не хуже воскресшего мертвеца, заорал по своему обыкновению боевую кричалку. Гибель четвероногого товарища вогнала Коста в глубокую тоску и меланхолию, так песни он выбирал сообразно настроению, то есть злые и едкие. Похоже, в творческих вопросах барон чуждался всяких условностей, потому что выл он песню наемников-пехотинцев.


Покатилась голова — здравствуй новая вдова!

Ты теперь навек свободна, что же ты не весела?


Стрелы небо затмевают и стучатся по броне

Нас опять в прорыв бросают — на войне, как на войне

Дети — сироты заплачут, трупы свалят под кустом,

Если я в кровавой драке попаду куда мечом!


Черно-желтый на дороге — в деревнях переполох

Вот схватил одну за волос и в сарайку уволок

Проведем бурнУю ночку и останемся без сил —

Не узнаешь ты, кто мужа твоего в бою срубил!


Порубили на дрова жандармОв едва-едва —

как опять в атаку гонят — значит дали нам бабла,

А на знамени Вдова — слезы, шея, голова

Ты теперь навеки с нами, что же ты не весела?


Нас прозвали «Вдоводелы» — наше дело — делать вдов

Алебардой врежь любому по башке — и он готов.

Всех убьем с большой охотой — только денежки плати

Жалко только вот — до дома нам не всем их донести!


Покатилась голова — и моя жена — вдова!

Ты теперь навек свободна, что же ты не весела?


— Так, а что у нас там?.. — сумрачно задался вопросом Бьярн, и Елена поневоле вздрогнула. Очень уж часто всевозможные (и нездоровые) приключения начинались с констатации «появился кто-то непонятный». Только-только разобрались с одной неприятностью, худо-бедно выползли с не фатальными, однако до крайности неприятными потерями…

Арнцен встал на стременах, как человек-циркуль. Нескладный и худой рыцаренок, следует отметить, тоже незаметно повзрослел за минувшие дни. Простецкое лицо растеряло выражение щенячьей готовности совершать подвиги, утверждать кавалерское достоинство на каждом шагу.

— Да, — согласился он после короткого наблюдения с высоты. — Довольно большой отряд. И… вижу флаг. То есть знамя. То есть… — он смутился, запутавшись.

— Баннер, — ворчливо буркнул искупитель. — Городской флаг с гербом. А что там намалевано… Что?.. Ого… Свинья⁈

— Да, точно! — простецки воскликнул Арнцен. — Желтое поле и посредь оного разъятая на части голова свиньи красного цвета с высунутым языком. Это символ Дре-Фейхана. Они ведь там со свиноводства первую денежку имели. Затем уж побогаче стали, ремесла разные завели.

— Городские… — проворчал искупитель, мотая седой головой с видом человека, узревшего бездну падения нравов.


Впрочем, скорбь Бьярна длилась недолго

— А глянь… те, любезный, сколько там конников? — с умеренной вежливостью попросил он.

— Два-три, плохо видно. И десятка два пеших.

— Не наемники, — рассудил вслух Раньян. — Часть городского ополчения, надо полагать.

— Мстить, что ли, пришли? — удивился Марьядек. — За то, что мы этого сутягу едва не кончили? Так отпустили же.

— Уму непостижимо, — покачал головой Бьярн. Изуродованное лицо разбойника выражало безмерную глубину неподдельного удивления. — Неужто Шапуй уговорил фейханских крыс отправить помощь? С хрена ли город расщедрился? Да еще с такой прытью. Расчехлились быстрее, чем фрельсова дочка снимает перед графом…

Он осекся, искоса глянув на Гамиллу, почесал один из жутких шрамов. Арбалетчица сделала вид, что не расслышала скабрезную ремарку. Подумала немного и предположила в свою очередь:

— Городу нужен дворянин, соблюдающий договоры. Думаю, Кондамина впечатлило достоинство господина… — она красноречиво поглядела в сторону Артиго, который сидел на телеге, по-прежнему в стеганке. Мягкая защита была еще и теплой, так что юноша вновь надел это «пальто» едва его почистили от крови и воды .

— … и его свиты, — продолжила Гамилла. — И свое впечатление он донес до городского управления. Кто у них там… не помню, как это на севере именуется. Наверное, хорошо донес.

Все помолчали, глядя, как от пешего отряда выдвинулся одинокий всадник, махнул рукой с каким-то цветастым предметом, явно приветствуя.

— Шляпа, — хмыкнул Бьярн. — Ну, точно. Шапуй, как есть.

Шапюйи-младший направился к Армии, не слишком торопясь. То ли опасался изрядно выросшего отряда, то ли блюл достоинство, как представитель вольного города.

— Что ж, давайте посмотрим да послушаем, что скажет, — предложил Марьядек. Предложение было странным, не по природе своей, а оттого, что браконьер-актер нечасто выступал застрельщиком чего-либо. Обычно характерный злодей предпочитал соглашаться или не соглашаться с чужим планом. Впрочем, идея показалась здравой, соответствующей моменту.

— Город нам пригодится, — вполголоса вымолвила Елена, обращаясь к Артиго. Для этого пришлось наклониться с коня и, немного подумав, женщина спешилась.

— Да… — с неопределенной интонацией произнес отрок, будто ждал именно этого — когда фамильяр догадается не говорить настолько сверху вниз…

— Мы уже говорили об этом… — вымолвила Елена. — И я продолжала думать. Нельзя прийти к людям и сказать «я ваш правитель». Ну, то есть можно, только мне кажется, добром это не закончится. Потому что… Много званых, но мало избранных.

Елена задумалась на мгновение, соображая, удачно ли получилось щегольнуть случайно задержавшейся в памяти цитатой. Артиго по своему обыкновению молчал, внимательно слушая, и женщина решила, что в любом случае поздно перетолковывать, надо гнуть мысль дальше.

— Придется объяснить людям ясно и понятно, каждому по его разуму — почему именно «ваше величество» достойно владеть империей. А прочие, соответственно, недостойны. И для этого нам самим надо понимать, что такое «империя». Почему и для чего она существует. На каком основании?

— Империя есть империя, — сумрачно произнес Артиго. — Она и была, и пребудет.

— Да, — согласилась Елена. — Но Старая Империя и новая, это совершенно иные сущности. Название одно, содержание абсолютно разное. И если… — она помолчала, вновь переживая катастрофический дефицит понятий в общем языке Ойкумены. — Если сейчас наступил черед нового… перелома, империя тоже необратимо изменится. Вновь. Прежние времена уже не вернуть, если бежать за этой телегой — проиграем. Кроме того…

Слог к слогу, слово к слову, и сами собой получались фразы, отраженные в рассуждениях смыслы, над которыми женщина задумывалась множество раз.

— Империя сейчас и прежде — дом, который собран из кирпичиков обоюдных клятв. Есть умный человек, администратор — есть дело и успех. Нет человека — нет дела и тем более успеха. Но это как… — Елена даже пощелкала пальцами, выбирая нужные слова. — Детские штанишки на лямке. Из них надо вырастать. Пора вырастать, за столько веков то… Государство должно стоять на общеобязательных правилах, институтах и кодексах.

Тут Елена поймала взгляд Артиго. Подросток смотрел на женщину округлившимися глазами, чуть приоткрыв рот, и ораторша поняла, что, увлекшись, вставляла в речь привычные русские слова — «кодекс», «институт», «государство».

— Я объясню, что это значит… позже, — пробормотала она.

Артиго медленно закрыл рот, по его лицу будто прошла невидимая волна, стирая эмоции. Несколько мгновений — и парень снова казался оживленной куклой.

— Изобрести новую… Ойкумену? — уточнил он.

— Да. Придумать идею империи, которую можно продать людям.

— Продать… идею… — процедил Артиго с таким видом, словно пробовал на вкус новые слова.

— Да. А большой город — это церковь, люди божьи, которые знают Свитки хоть как-нибудь. И Шапюйи — юрист. Чтобы делать умные вещи, надо общаться с умными людьми, которые знают больше нас.

Артиго помолчал, затем кивнул и ответил:

— Соглашусь. И танцы.

— Что?..

— Учитель танцев, — Артиго посмотрел на женщину с недетской строгостью и напомнил. — Этикет! В бою ты движешься с изяществом змеи. Однако вне сражения твои жесты грубы, лишены изящества. Грация должна быть во всем и всегда. Иначе ты не станешь своей в беседах со значимыми людьми. Тебя будут и дальше воспринимать лишь как моего охранника и лекаря, не более.

— Да-да, фамильяр должен соответствовать гос… покровителю, — досадливо кивнула женщина и задумалась, пытаясь вспомнить, когда она последний раз танцевала. Получалось, что в прошлой жизни. Девочка Лена танцами особо не увлекалась, а затем… не до того приходилось.

— Танцы, — повторила она, мечтательно щурясь и представляя, как здорово было бы пуститься в пляс, нагрузить мышцы не сотнями повторений убийственных приемов, а веселой беззаботной усталостью.

Артиго размеренно, как механический болванчик, трижды кивнул и отвернулся, показывая всем видом, что разговор пока завершен.

Однако удивительный собрался табор, в котором смешались разные люди всех сословий. И мы все же направляемся в славный город Дре-Фейхан, подумала Елена. Долгим, извилистым путем, который стал изрядно скользким от пролитой крови, однако все же идем. Поневоле задумаешься о божьем промысле, он ведет покорного, а упрямого тащит, прикладывая попутно физиономией о все кочки.

Сложившаяся уже привычка решать внезапные проблемы толкнула женщину к приближающемуся Кондамину Шапюйи. Но тут некстати (или наоборот) одна из медицинских лошадей переступила слишком сильно, тряхнув носилки, Кадфаль пришел в себя. Искупитель застонал сквозь зубы, мешая ругательства с обрывочными словами молитвы Параклету. При этом раненый повторил несколько раз странное, неизвестное лекарке слово «Катехон».

И Елена решила: хватит с нее инициатив. Сначала думать, семь раз отмерять, внимательно слушать понимающих людей и так далее. Потом делать. Необдуманные поступки «от всего сердца» дороговато обходятся, и ладно бы ей самой. Елена жестом позвала Витору, чтобы помогла с Кадфалем. Горбун-костоправ тоже подобрался сбоку, очень похожий на краба. Он подсматривал и слушал с жадным вниманием человека, искренне увлеченного своим ремеслом и жаждущего новых знаний. Женщина ловила на себе удивленные взгляды новых членов компании, однако демонстративно игнорировала их, открыв медицинский сундучок. Оный требовал изрядного пополнения, что опять же намекало на необходимость идти в город.

Гамилла справится, подумала Елена. Умная, осторожная дворянка и боец. А я буду лечить людей. И учиться сама. Много, старательно учиться.


Так закончилась эпопея с защитой деревни под названием «Чернуха» — мимолетный эпизод, который не оставил сколь-нибудь значимый след в хрониках. Можно сказать, это был едва заметный мазок на огромном полотне смуты, что разворачивалась неторопливо, зато с размахом, в масштабе всего континента. Доселе города женщине счастья не приносили, каждая остановка плохо заканчивалась, однако Елена предполагала и надеялась, что тенденция, в конце концов, изменится.

Сомнительное кровопролитие в Чернухе — и спокойное пребывание за стенами Дре-Фейхана, где всех забот лишь делать грозную физиономию пред сумасбродными претензиями барона… как его там. Имя с фамилией женщина успела позабыть. Определенно, все участники этого кордебалета, старые и новые, заслужили отдых, покой и кусочек мирной жизни хотя бы на какое-то время.

Что ж, Елена ошибалась. И к счастью своему, она в самых смелых предположениях не смогла бы угадать — насколько.

* * *

Песня барона — Рёрик, «Вдоводелы»


Герб вольного города — герб немецкого Косфельда, только там бычья голова вместо свинячьей.


## Эпилог

Эпилог


В торжественном зале, издавна именовавшемся «Галерея Славы», шумела толпа, многолюдное скопище дворян высшей пробы, а также самые нужные, самые доверенные сподвижники, которым дозволили присутствовать близ высокородных тел в исторический момент. Стены дворца были очень стары, они помнили Старую Империю, хаос, последовавший за ее падением, долгий, мучительный подъем к новому величию. Однако древнему камню редко доводилось быть свидетелем столь необычных и многочисленных собраний.

«Галерея» была огромна и в то же время проектировали ее так, чтобы ненавязчиво подавлять зрителя. Гость должен был чувствовать себя малым и слабым в окружении граненых колонн, сложноорганизованных сводов, чем-то похожих на ребра гигантского зверя. Ноги в изящной обуви ступали по плитам серого цвета из слегка шершавого, будто не до конца отполированного камня. Черно-зеленые стены из базальта скрывались когда-то под свитками ординарий с перечислением благородных семейств, а также трофейными знаменами эпохи завоевания королевств и превращения их в провинции единой Империи. Отсюда и пошло название. Знамена давно уж сгинули, не пережив эпоху распада и хаоса, но камень остался и вновь немо слушал раздающиеся под высоченной крышей воинственные призывы…


Бономы и приматоры кружились в сложнейшем танце, словно экзотические насекомые, облаченные в многоцветье богатых одежд, усыпанные драгоценностями, закованные в золото, серебро и платину. И как насекомые же, они с предельной чуткостью ощупывали друг друга усиками слухов, намеков, сплетен. Пытались торговать небытием предположений, словами пустых обещаний, тысячекратно превосходя в этом искусстве любых фокусников и жуликов. Воздух, пропитанный ароматом чистейшего масла из ламп, благовоний и духов, за одну лишь каплю которых простолюдин мог бы купить себе год пристойной жизни, буквально содрогался и вибрировал от скрытого напряжения.

Каждый старался принять вид уставшего декадента, утомленного жизнью всезнайки, для которого не осталось тайн у Двора и Престола. Каждый выглядывал из-под этой маски, жадно ловя обрывки теней лживых слухов. Никто не знал всего — и каждый имел завершенное мнение обо всем.

Мужские и женские голоса звучали приглушенно, возносясь к высоченным сводам, обрезали друг друга, перебивали, сталкивались, порождая Звук — низкий рокот, похожий на рычание предгрозовых волн.

— Его Величество…

— Цены вновь растут…

— Укротить скотскую сущность навозных червей! Привязать к земле, приковать, если понадобиться. Каленым железом и плетью указать мужичью его Богом назначенное место…

— Ох уж эти утонченные пристрастия средней дочери…

— Говорят, что Безземельный…

— Да что вы говорите⁈..

— Церковники совсем потеряли уважение к сильным мира сего, этот сброд уже позволяет себе жаловаться Императору…

— Тише, умоляю, в наше время даже сквозняк и пламя свечи обзавелись чутким слухом…

— Тако же и с городскими вольностями надлежит поступить, ибо дух попустительства суть яд, отравляющий здоровую плоть Империи…

— Трупы сбрасывают в реку без голов и рук… Поистине это дочь самого Ювелира, подменыш в колыбели…

— Все-то десяток монастырей разорили на все герцогство… Зачем попам земля и ценности?..

— Замолчите, ради Господа нашего и собственной жизни! Вы же знаете, кто нынче ее…

— И я ответил, что скорбеть о покойном — моя забота, как брата. Вдове же найдут нового мужа, и если эта баба продолжит выть, отведает плетки…

— Вроде бы платят золотом старой чеканки…

— И тут она берет фрелессу за рукав и увлекает в покои, представляете⁈..

— Говорят, он просил ее руки… Конечно, выскочка и вообще вряд ли графа можно поименовать человеком чести… но Его Величество благоволит этому мяснику…

— Неужто благородный человек вновь сможет обрести достоинство в бою с равными? И обогатиться выкупами, а также честным грабежом…

— Предатель предал дважды, как оригинально и ново…

— С этакой будоражащей властностью, словно алчущий хищник невинного ягненка. И там, за закрытыми дверями, благородные дамы изволили пребывать от заката до полудня. Этакая восхитительная непристойность, доложу я вам!..

— Она заявила, что, дескать, следует вести учет всему, что есть в Империи…

— Закупают солонину?.. это любопытно, у меня доля в свиноводстве…

— Разве в Свитках написано, что церковники должны копить богатства. словно купцы или благородные люди? Нет, их удел — молитвы, а чтобы молиться, серебро не нужно!..

— Ловагам обещают платить серебром, а не вознаграждать хлебным пайком…

— Какая непристойная гадость! Однако, друг мой, я требую подробностей…

— Человек достойного происхождения не станет пачкать себя низменным трудом…

— Говорят, штаны снова будут в моде, какой позор! Мужчины вновь одеваются как пешие оборванцы…

— В то время как истинно благородные фамилии, чья кровь гуще меда, вынуждены совать каким-то чинушам прошения, долгими неделями домогаться аудиенции…

— Тем более мзда с разведения вонючих тварей… Я решительно осуждаю…

— Только чулки! Единственно удобная и достойная кавалера одежда…

— Напрасно Император приблизил безродного выскочку… тем более этот мужик настоящий калека!..

— Какой изысканный, оригинальный фасон! Это и есть загадочный «новый взгляд» с юго-запада? Разделение платья на юбку и укороченный кафтан… дьявольская дерзость, бесстыдный вызов общественной морали… и божественное вдохновение!..

— Все-лишь оприходовал служанку, а криков было столько, будто мальчик по меньшей мере обесчестил графиню…

— Король ведет себя крайне вызывающе… Он провокатирует …

— Конечно же, распутную девку немедленно вышвырнули на улицу. Пусть скидывает ублюдка в скотном дворе, из которого выползла на свет…

— Вартенслебены слишком уж потяжелели , сразу трое в фаворе…

— Его высочество Чайитэ можно понять, ведь Малэрсид находится, по сути, на землях королевства, но все ярмарочные доходы идут в императорскую казну, почти все приличные леса тоже принадлежат Его Величеству…

— Турнир Веры, это любопытно. И, быть может, весьма прибыльно…

— Одна убила пятерых на круговой дуэли? А, так их было уже девять… Любезный, это же смешно, кто в здравом уме доверит слабой женской ручке настоящий клинок? Слухи, всего лишь досужие слухи…

— Маги затаились подобно крысам. Их и раньше-то почти не было заметно, теперь же приходится искать эту нечисть, чтобы заплатить ей. Не оскверняют взор богобоязненного человека, это хорошо, но, Господи, как же неудобно…

— Полемарх ныне трудится над посланием-энцикликой в осуждение мужской одежды на женских телесах. Штаны и особливо чулки, обтягивающие то, чему надлежит быть сокрытым от взглядов, наполненных грехом и похотью…

— Не стоит указывать Его Величеству, что он может и чего не может… Даже за глаза. Сие чревато…

— Да, да, рушатся устои… время, какое тяжкое время…

— Усобицы начинают портить всяческую торговлю… Разумеется, труд есть удел низших, но чем заполнять наши скарбницы, если нет арендных платежей и даров?..

— У короля положение то ли самовластного правителя, то ли наместника при Его Величестве. Треволнения «Псов» можно понять…

— Поделом горделивой стерве, развратнице, что служит дурным примером для благовоспитанных дочерей из хороших семей…

— Ха, островной выродок сбежал, кто же и кому донесет на меня, спрашиваю я вас?..

— Король был зарезан презренным бретером? Я не удивлен! Вот к чему приводит потакание черни, распущенность городских нравов! Город суть гнилостная отрыжка купеческих надобностей, а торговец — червь, что не производит ничего, но грызет плоть созидающих…

— Но как она может биться в конном бою наравне с рыцарями?..

— Не менее ста тысяч воинов отправятся в поход… по крайней мере, так шепчутся…

— Мой астролог составил гороскоп на весну, и рассудок бедняги помутился от грядущих ужасов…

— Пусть вольнодумствуют, лишь бы платили подати…

— Снегопады укроют пашню, быть может, самое страшное обойдет нас, спаси и убереги Пантократор!..

Зазвенели чистыми серебряными голосами трубы, каждая настолько велика и длинна, что вилась вокруг тела трубача, подобно змее, и носить инструмент приходилось на перевязи. Чуть выждав, грозные барабаны добавили в мелодию зловещий рокот.

— Тишина! — провозгласил Первый герольд, и его трость громко застучала металлическим шипом в каменные плиты. Гулкий звон разнесся под сводами зала, в тот же момент гетайры Его Величества трижды ударили стальными перчатками по кирасам. Личная гвардия императора насчитывала уже немало воинов, так что получилось крайне внушительно.

— Его Величество! — представил герольд, единственный, кто (за исключением стражи) не склонил голову. — Его Величество Император Оттовио Доблестный, Законотворец, Отец Ойкумены, Защитник Веры, Столп Истинного Полудня, Кормчий бурных морей, Владыка и Повелитель восьми сторон света, чья длань простерта над Подлунными Горами!

Оттовио, как обычно, скорым шагом, заложив за спину левую руку с пальцами, сжатыми в кулак, пересек галерею, оказавшись рядом с троном. Изначальный престол Старой Империи тоже был утрачен, порублен в костер. Новый представлял собой обычный массивный стул из граба. По легенде первый император ветви Готдуа, использовал для сидения свой походный табурет, которому приколотили спинку. Менять знаковый предмет, с коего началось правление новой династии, потомки не стали, а чтобы стул не выглядел совсем уж нищим, его обтянули паучьим шелком высшей пробы, окрасив драгоценным пурпуром и приколотив обивку золотыми гвоздями с изумрудиками в шляпках.

Говаривали, что некоторые Демиурги были этим весьма недовольны, предрекая династии Готдуа ужасные беды и страшный закат. Дескать, негоже соединять величественный символ монархии с поганым изблевом демонов-человекоядцев. Пантократор терпелив, однако и чаша Его выдержки имеет пределы. Но кто слушает скорбных разумом, что играют на дудках мужичью?..

Император несколько мгновений помедлил, то ли наслаждаясь моментом, то ли выказывая скромность, и сел на престол, небрежно поправив короткий — до талии — плащ. Вновь зазвучали трубы, лязгнула сталь гетайров. Полемарх двинулся по залу от края до края, громко вознося молитву, прося Отца Всего о снисхождении, а также ниспослании правителю мудрости, здравомыслия и милосердия. Служки подбросили в лампы благовоний, и сизый ароматный дымок поплыл, завиваясь причудливыми узорами.

Оттовио был облачен в белое, как для особо торжественного момента, однако, против обыкновения, не надел ничего золотого. Только снежно белый цвет на повелителе, включая покрытое эмалью кольцо Пантократора на цепочке. И кроваво-красный Великий Штандарт за спиной Хлебодара. Даже золотая корона с рубинами осталась в ларце, под охраной. Это сразу было замечено и вызвало очередную волну тихих пересудов. Венец не являлся предметом, обязательным к ношению, просто… так было принято. Каждый человек должен занимать свое место и демонстрировать собственное положение. Знатоки тут же вспомнили, что по давним устоям императоры оставляют голову непокрытой, когда предстоит нелегкое решение запутанных вопросов, в которых следует обратиться к божественной помощи. Таким образом, повелитель демонстрирует Пантократору, что хоть и стоит выше прочих, но все же остается лишь смертным, чей разум слаб, и потому Хлебодар смиренно молит о поддержке.

Император чуть откинул назад голову, так, что густые волосы золотисто-рыжего цвета колыхнулись тяжелой волной. Не один мужчина ощутил зависть к молодости, красоте и стати правителя мира. Не одна женщина почувствовала, как сердце забилось чаще, и краска прилила к бледной коже лица, не знающего прикосновения солнца…

Хоть предатель Монвузен исчез неведомо куда, скрываясь от государева наказания и гнева, тяжкого и справедливого, Четверка осталась Четверкой. За троном Его Величества стояли герцог Удолар Вартенслебен, граф Шотан Ашхтвицер, князь Гайот «Каменный молот», а также маркиза Биэль Вартенслебен. Люди, что были выше канцлера, нотария и сенешаля Двора. Умные, подлые, циничные, искушенные во многих умениях, безнравственные, жестокие. Идеальные помощники для энергичного повелителя в смутные времена.

В толпе развивалось Движение , похожее на эволюции крошечной капли чернил в стакане воды. Повинуясь инстинкту и рассудку (впрочем, сейчас они мало друг от друга отличались), десятки людей чести с наиболее доверенными спутниками выстраивались как настоящая армия, с четким ранжированием по знатности, титулам, богатству, влиянию, как сущими, так и ожидаемым в некое грядущее время. Глухо стучали по камню подошвы и каблуки самой дорогой кожи, шелестели драгоценные ткани, звенел металл, воздух буквально искрился от взглядов, полных бесконечной зависти, спеси, ненависти.

Лицо герцога как обычно казалось алебастровой маской, на которой застыло выражение благожелательной снисходительности. Князь глядел на собрание лучших людей Империи с откровенной скукой. Левая рука Гайота из Унгеранда висела на перевязи, подтверждая слухи о том, что несколько новых полков, приведенных под знамя Готдуа, стоили недешево. Шотан, как обычно, наслаждался положением, наслаждался собственным превосходством и не считал нужным скрывать это. Весь облик графа буквально вопиял: «да, я боном без родовых владений, стою выше всех вас, завидуйте!». Биэль в сдержанности копировала отца, только вместо благости ее бледное лицо источало хлад безразличия.

Впервые «Затворница Малэрсида» показалась воочию столь большому числу знатных особ, и, несмотря на призыв к тишине, сам собой возник шепоток о том, что прелесть старшей дочери как бы не сравнялась с достоинствами младшей… Хотя она уже стара… больше тридцати лет… ни одних подтвержденных родов… неужто бесплодна?.. С другой стороны, приданое! Герцогство Запада, как известно, стоит на золотом фундаменте, и старый демон Удолар не поскупится на вознаграждение супругу. А ценность сопровождения в силах прикрыть любой изъян суженой, будь она хоть колченогой старухой. Но скандальная связь с предателем Монвузеном! Герцог явно распустил своих дочек, пренебрегая отцовским долгом. Порченые девки. Но приданое…

— Зовите, — рука императора дрогнула на пурпурном подлокотнике, дав знак приближенным. — Я готов их принять.

Посланники короля Северо-востока двигались не протокольно, озираясь и чувствуя себя, как парламентеры в осажденной крепости. До того трижды они удостаивались аудиенции императора, встречи были «камерными», а прием доброжелательным. И вдруг такая перемена…

Тем не менее, предводитель депутации постарался исполнить все, предписанное традициями. Поклоны, снятые шляпы, едва не обметающие пол, заверения во всемерном почтении, а также, разумеется, перечисление титулов и Его Величества, и Его Высочества. Оттовио на протяжении всего действа сохранял бесстрастно-каменный вид. Как и его свита.

— Мой повелитель, — граф, личный посланник Северо-востока, открыл шкатулку из драгоценного дерева, инкрустированного перламутром и чеканными пластинками красного золота, изготовленными столь ажурно и тонко, что могли соперничать с крыльями бабочки.

— Вот пожелания моего…

— Довольно.

Брошенное императором слово прогремело грозным эхом, решительно прервав королевского посланника. Граф замер, не понимая, как следует вести себя, однако быстро сориентировался. Он захлопнул крышку, чуть сильнее и громче, нежели требовалось, как бы демонстрируя недовольство и удивление, а также некоторый протест.

— Ваше Величество, — начал, было, он, и Оттовио повторил, громче, решительнее, с явной ноткой праведного раздражения:

— Довольно!

Дворянское собрание обратилось в слух, единое создание о сотнях ушей. Королевские посланники начали собираться плечом к плечу, недоуменно переглядываясь, будто находились в окружении врагов.

Император откинулся на прямую спинку еще сильнее. Движение вызвало приступ боли в пояснице, юноша закусил губу и стиснул челюсти, в силу этого красивое лицо с резкими чертами обрело неподдельное выражение сурового негодования.

— Я слишком долго позволял бессовестной лжи впустую осквернять мой слух и взгляд! — громко вымолвил Оттовио. — И мне известны многие неправды, что прямо сейчас творятся от имени, по приказу наместника провинции Восходного Севера!

Император намеренно использовал формально правильное, однако, наиболее унизительное по сути определение для королевской власти. Граф поневоле выпрямился и приосанился, видя, как демонстративно принижают и умаляют его сюзерена.

— Ваше Величество… — чуть ли не сквозь зубы начал было отвечать он, но правитель не собирался останавливаться.

— Вы хотели вручить мне какие-то бумаги, — с прежним гневом заметил Оттовио, положив руки на обтянутые шелком подлокотники. — Сказано ли там, что наместник завел собственный монетный двор, где втайне чеканит деньги? Более того, эти монеты заведомо облегчены по весу, а то и обладают сердцевиной из бронзы и меди?

Сказать, что императора слушали со всем вниманием, значило ничего не сказать. Чеканкой субератов и прочими «шалостями» с неучтенным серебром (а то и золотом) увлекались многие, от купцов до аристократов, однако до сих пор негласно соблюдалось определенное равновесие и соглашение. Подпольные изготовители видят края, а императорская власть воздерживается от радикальных действий. Время от времени кого-нибудь варили в кипящем масле, опуская ногами, а не головой вперед, но, как правило, экзекуции подвергали исполнителей и посредников. Если Оттовио бросил открытое обвинение, да еще в таких обстоятельствах, это значило, что или король совсем потерял осторожность и меру, или Хлебодар намеренно пошел на обострение, буквально загоняя губернатора в угол. Или все вместе.

Так или иначе, по меньшей мере, каждый десятый в зале мог бы признаться в том же грехе, поэтому слова императора находили самых внимательных на свете слушателей. Что-то происходило… что-то радикальное и, пожалуй, даже страшное.

— Или, быть может, сын желает дать мне отчет в расхищении 'голодных складов⁈ Кое предварилось внезапной смертью комита, что следил за их наполнением и поддержанием, — Оттовио сделал эффектную паузу и закончил. — Хотя вернее будет сказать: убийством, отравлением комита, верного слуги, проводника моей воли!

Вот это уже была выгребная бочка, которую разбили на торговой площади. То, что склады с запасами хлеба на случай Голода расхищены, знали все. И все, кто мог, участвовали в этом позорном деянии, пользуясь явной слабостью императорской власти. А теперь новый император пошел буквально в лобовую, как жандарм на строй пикинеров. То была мощная претензия, прямая декларация того, что молодой правитель отлично понимает, на чем издавна стояла власть императоров — защита от голодов, создание продовольственного запаса — и намерен возвратить прерогативу. А еще — неприкрытое оскорбление. Формально король действительно приходился императору «царственным сыном», однако по давней традиции его следовало именовать «братом» (или «сестрой»).

Даже самые глупые и невнимательные слушатели начали соображать, что являются свидетелями удивительного, исторического события, от коего разойдутся очень большие волны.

— Ваше Величество! — набычился граф, и Оттовио прервал его вновь громким и гневным окриком:

— Молчите! Когда говорит повелитель, его внимательно слушают!

— Но мы!.. — возмутился, было, посланник, однако внезапно заговорил Шотан. С видом скучающим и расслабленным, Безземельный пообещал, как бы невзначай положив руку на меч:

— Любезный, прервите Его Величество еще раз, и вы не перебьете больше никого и никогда.

Посланник стиснул зубы, сжимая шкатулку так, что тихонько затрещали досочки. Его спутники загомонили, сдвигаясь еще плотнее. Дворяне, оказавшиеся близ депутации, поспешили деликатно, не теряя чувство достоинства, отстраниться как можно дальше. Посланники Восходного севера оказались в пустоте.

— Деяния наместника «Огненной Реки» исчерпали меру допустимого и переполнили чашу моего терпения, — с величественным достоинством сообщил император. — Право семьи Чайитэ на корону должно быть тщательно изучено и подвергнуто ревизии. А поскольку многия вины очевидны, король Восходного Севера будет…

Император выдержал долгую паузу. Оттовио хорошо помнил уроки маркизы — если внимание приковано к тебе, не торопи слова. Пусть ждут, ловят каждый звук, покидающий уста повелителя. И наконец, завершение фразы упало, как тяжелейший камень, выпущенный из баллисты:

— Отрешен.

Вартенслебены переглянулись, и на лицах отца с дочерью энтузиазма не наблюдалось. Не так они планировали этот день, и не такие слова должен был произнести Оттовио. Нет, общий ход верный, однако… слишком резко и быстро. Все должно было происходить аккуратнее, осторожнее. Сегодня лишь заявление о намерении провести ревизию, отправить судейскую комиссию, а также мастеров, задача которых — изучить порченые деньги, определить их источник, найти потаенные монетные дворы, балансиры и молоты. Затем следующий шаг — и далее по строгому плану, заставляя короля в конце концов нарушить шаткое равновесие, проявить открытое и преступное неповиновение. Император должен был выступить как сторона вынужденная, честнейший ревнитель устоев. Но теперь… Мальчишка все-таки не сдержался и возомнил себя эпическим героем, а герои, как известно, интригами брезгуют.

Черт возьми, какой план сдох, мрачно подумал герцог. Интересно, поймет ли этот недоросль, что у его самолюбования есть вполне определенная цена — потеря форы в несколько месяцев подготовки? Конечно поймет, парень весьма неглуп. И наверняка даже искренне огорчится. Но все уже сделано. Теперь придется импровизировать. Слава Богу, хотя бы успели протащить утверждение Флессы капталем герцогства.

Граф нашел таки мужество расправить плечи, на которые легло представительство семьи королей. Шагнул вперед и провозгласил:

— Не вами дана корона, не вам и забирать! По правилам Диабала военного губернатора нельзя отрешить от власти! Его можно лишь отстранить до суда, справедливого и честного!

Легкий шум возмущения и негодования пронесся над собранием. Но легкий, даже легонький. Граф действительно вел себя на грани допустимого, и все же говорил по сути верно. После Бедствия короли постарались закрепить власть и предельно затруднить императорам возможность каких-либо ограничений. Во многом удачно. Так что хотя формально «конге» по-прежнему считались назначаемыми губернаторами, фактически власть их давно стала безусловно наследуемой. Поэтому, выразив символическое осуждение оратору, аристократы вновь дружно глянули на императора.

Придется импровизировать, подумал князь Гайот. Не вовремя… Слишком уж поспешно и сплеча рубит молодой господин мира. Хотя и со всей решимостью, не отнять. Этого, пожалуй, не хватало бедняге Хайберту, прозванному Несчастливым. Тот был умен и мыслил шире любого в Империи, однако всегда старался отложить решительные действия до последнего, чтобы не сковывать себя прежде времени. Дооткладывался, что тут сказать. А этот, видимо, медлительность от предшественника не перенял. Да, мальчик вырос, и к чему это приведет…

— Я приверженец уставов благородной старины, сиречь Партидов, — сообщил Оттовио. — Грамоты с указанием дигестов, а также капитуляриев императоров Старой Империи, будут вручены вам и разосланы ко всем королевским дворам. Да не скажет никто, что я несправедлив, пренебрегаю своим долгом и вершу правосудие скрытно, неправедно!

Посланники, возмущаясь, пытались возражать и протестовать, однако правитель махнул рукой, приказав:

— Удалите их.

— Преклоним же колени пред Богом данным императором! — призвал полемарх, о котором, надо сказать, уже подзабыли. Хор церковных певчих, невидимых на балконе за спинами толпы, запел ангельскими голосами «Славься, Отец и Создатель!»

Все благородное собрание преклонило колени, опустив очи долу, словно единая сущность о сотнях глаз и ног. Когда гимн завершился, и люди встали, гробовая тишина сгустилась в зале, даже звуки дыхания вязли в ажурных воротниках и ворохах кружев. И лишь в задних рядах, где ютились благородные, однако нищие дворяне, состоятельнейшие купцы, представители наиболее уважаемых и привилегированных цехов — молодой и неопытный секретарь не успел вовремя придержать язык. Юноша закончил фразу, которую едва ли не шептал на ухо господину, и последние тихие слова канули в тишину, словно камень в омут. Отозвались глухим эхом и разошлись по залу.

«Это война…»

Да, мальчик вырос, подумал граф Шотан, прозванный Безземельным и давно таковым не являвшийся милостью Его Величества. Это хорошо… с одной стороны. У больших мальчиков игрушки тоже становятся больше, игры масштабнее, а следовательно и дороже. С другой, когда юноша превращается в мужа, он слишком часто склонен забывать друзей и наставников. Более того, прежние спутники начинают тяготить человека, перед которым открывается широкая дорога жизни. Они ему напоминают о временах детского неразумия, подчиненности, необходимости следовать чужим указам и воле.

Да, сложный расклад.

Граф нашел взглядом Кааппе аусф Фийамон, окруженную многочисленными друзьями, а также должниками, настоящими и будущими. Дочь высокородного заимодавца и откупщика блистала во всех смыслах. Граф нахмурился, снова припоминая тайную беседу с герцогом. Безземельный все еще не принял окончательного решения, чаша весов пребывала в неустойчивом положении, однако, по совести говоря, поганые Вартеслебены, что лезли без масла повсюду, делали все, чтобы непростой выбор будущего коннетабля стал простым. И если правдив скользкий слушок, что распутная девка Флесса отправится на войну, да еще капталем… Выиграть Восходный север для императора Оттовио можно. Но следует ли дарить победы слишком самостоятельному правителю? Самостоятельному и… неблагодарному, который уже отправлял верного, безвинного помощника в незаслуженную опалу.

Тишина сгущалась, и вдруг кто-то звучно, громко, едва ли не захлебываясь возопил:

— Так пусть же будет война!

Почти сразу второй голос крикнул, будто спеша, чтобы его не заподозрили в медлительности, недостаточном восторге:

— Справедливая война!!

Люди чести вставали, переглядывались, захваченные одной и той же мыслью на всех: как поступить⁈ Надлежит ли сохранить пристойную сдержанность или же правильным будет высказать всемерное одобрение?.. Опасно быть первым, самым заметным или вообще не угадать с направлением ветра. Но промедление бывает столь же вредным, а на последних воду возят, как говорят в подлых сословиях…

Некий барон зааплодировал, но с осторожностью, оглядываясь искоса и с выражением отчаянной надежды на бледном лице. В другом конце зала еще один некто, вроде бы торговец, подхватил аплодисменты, шлепая пухлыми, унизанными золотом пальцами. Третий, четвертый… Хлопки расползались, как гонимый ветром пожар, поначалу робкие, с оглядкой, затем все более энергичные и смелые. И уже через полминуты Галерея содрогалась от дружного рева благородной толпы:

— Война! Да будет война!!! За справедливость!

— Да будет война! Слава Императору! Пусть придет справедливая война!

Оттовио поднялся с трона, вздымая обе руки, не для того, чтобы прекратить аплодисменты, а словно отдавшись единой воле людей чести. Гетайры добавили грохота, лязгая сталью в зловещем ритме, и, наконец, музыканты решили, что их работа здесь лишней не покажется. Зов труб и грохот барабанов дополнил аплодисменты и крики, создав завершенную композицию верноподданического экстаза. Лица обоих Вартенслебенов стали еще холоднеее и неприятнее. Князь едва заметно покачал головой, Шотан поджал и так тонкие бледные губы, отдавшись собственным размышлениям, которые, надо полагать, не отличались светлой радостью.

— Издавна Господь наш в Шестидесяти Шести Атрибутах определил наилучший, самый верный порядок вещей! — звучно провозгласил Оттовио, для большей выразительности взявшись за кольцо на груди. — Он отмерил каждому долг и привилегии, определил всякому смертному его место. Одни молятся, другие трудятся, третьи воюют. Император же суть заступник и предстоятель за всех людей и все сословия пред Богом! Ныне устав забыт, грехи людские многочисленны, а преступления множатся, рождая смуту и раздоры! Ремесла в упадке, торговля хиреет, а люди чести умалены, терпя скорбь и лишения! Мужичье и городская чернь забыли свое место в едином движении! Их души растлевают пустыми обещаниями бесчестные владыки, пренебрегшие своим долгом! Но я положу этому конец! Каждый вновь обретет свое место в Богом установленном ходе вещей!

Толпа натурально бесновалась, раззявив рты, вращая глазами, рыча и воя, как стая голодных тварей. Большинство собравшихся отлично владело навыком чтения сказанного меж строк. И это большинство — неважно, с родословной до пят или без герба, но полными серебра сундуками — на лету поймало и расшифровало четкое, ясное обещание нового правителя.

Император желает вернуть статус «принцепса», первого среди равных, намерен забрать монополию, хотя бы внешнюю, на чеканку монеты и хлебное резервирование. Император не потерпит прямого вызова своим исключительным правам и ударит со всей силы по тому, кто позволил слишком многое. Но император понимает, что нет на свете абсолютной власти, он готов, как повелось исстари, удерживать весы в равновесии. Каждому свое, по рождению и привилегиям. А заплатят за все, как обычно, горожанин и мужик. Недаром же писано в «Трактате о скотской сущности земледельца»: Господь определил место низших в основании пирамиды, и по естественному правилу камни фундамента несут наибольший вес. Кто стремится облегчить бремя подлых людей, тот уподобляется архитектору, что своими руками вынимает кирпичи из основания дома, говоря «так будет прочнее!»

Оттовио вдохнул побольше воздуха и буквально взревел, как боевой рог, получивший обличье мужа:

— Во славу Пантократора необходимо, чтобы поднявший меч имел справедливое намерение! Лишенное страсти к нанесению ущерба, жажде мести, вожделению власти и прочей своекорысти! Деяния мои пусть утвердят добро и предотвратят сотворение зла! Старые, честные и справедливые порядки будут возвращены! И пусть сам Господь направляет мою руку!!!

Биэль Вартенслебен опустила взгляд и слегка прикрыла тонкой перчаткой лицо, чтобы никто не заметил гримасу разочарования. Апелляция к справедливости, праведности богоугодной войны была целиком придумана маркизой, будучи основанной на трудах подзабытого, но в то же время почитаемого аббревиатора. Оттовио использовал ее не к месту, да еще исказил оригинал. Пантократор, отец и спаситель, как все же трудно учить сумасбродных юнцов…

Кто первым ударил кулаком в грудь на манер гетайров, осталось незамеченным, однако яркий почин оказался подхвачен и скоро множество кулаков били до стали кирас, драгоценным тканям, золоту цепей достоинства в едином и устрашающем ритме. Казалось, дрожит сам камень из которого некогда сложили Галерею.

Дружный вопль десятков глоток, схожий больше с воем, ответил повелителю громовым эхом:

— За старый порядок!!! За Императора!!! ДА БУДЕТ ВОЙНА!!!


https://www.youtube.com/watch?v=6cHQkz5h8dg

* * *

Елена сидела на толстом войлоке смотрела в костер и думала, что, наверное, стоит все же попробовать объясниться с Раньяном. Да, гордость, да, всяческие комплексы, но все-таки она объективно была неправа. И, сложись все чуть менее удачно… Впрочем, заниматься в очередной раз самоедством она не хотела и сосредоточилась на самоподготовке к объяснению. Благо привал большой компании, тем более поздним вечером — хорошее место для того, чтобы отойти подальше и разрешить все проблемы. Или хотя бы попробовать.

Однако сделать это ей было не суждено.

Когда из-за туч показалась огромная луна, юный Артиго сказал одно лишь слово:

— Пойдем.

Мальчик достал из костра горящую ветку и направился в темный лес, держа ее словно факел. Старое смолистое дерево горело хорошо и жарко. Елена повиновалась без вопросов и промедления. Она не видела, как Раньян дернулся, было вслед, но стиснул зубы и сел обратно, на поваленный ствол, демонстративно отвернувшись, будто мечника волновала исключительно горячая плошка с бульоном. Гаваль тоже начал подниматься, и Бьярн положил ему руку на плечо. Не в первый раз уже старый верзила придерживал менестреля, однако впервые жест оказался таким… достойным. Без обычного для искупителя пренебрежения.

— Не торопись, — посоветовал Бьярн с вежливым спокойствием. — Это между ними. Больше ни для кого.

Гаваль моргнул целым глазом и последовал рекомендации. Голова болела, пустую глазницу, казалось, заполнили раскаленными углями, но молодой человек испытывал некий подъем, ощущение всеобщего принятия. Так, будто все предыдущие месяцы он шел в стороне от Армии, очень близко и все же наособицу. Теперь же стал равноправной частью компании. Пульрх молча протянул музыканту обжаренный на огне сухарь. Гамилла так же, не говоря ни слова, дала мятую оловянную кружку с пустой, без жира, но горячей похлебкой. Гаваль склонил голову, благодаря, и впервые за очень долгое время почувствовал себя… нет, не счастливым, скорее по-настоящему живым . Тем, кто имеет значение, вес и силу. Тем, кто не плывет бесполезной щепкой, увлекаемый течением великих событий, но участвует в них наравне с… товарищами? Не спутниками, защитниками, кормильцами, а друзьями. Побратимами, связанными общей жизнью, опасностью и пролитой кровью, своей и чужой.

Менестрель жевал горячий сухарь, запивал горячей же похлебкой, изрядно приправленной ароматными травами, и старался привыкнуть к новому амплуа. К осознанию себя человеком, который готов не просто играть роль за еду и защиту, но, в свою очередь прикрыть спину товарища с оружием в руках.

Шапюйи рассказывал какой-то городской анекдот, слушатели от всей души смеялись, хлопая себя по бедрам, с размаху кидая шапки оземь от полноты чувств.


Они отошли довольно далеко, так, что костры обновленной Армии мерцали огоньками, как большие звезды. Вокруг шумел под легким ветерком темный лес, изредка опускались, кружась, последние, слишком задержавшиеся на ветках листья. Елена и Артиго, не сговариваясь, соорудили свой небольшой костерок. Женщина отметила, с какой легкостью даются ей уже привычные действия аборигена. А ведь в прошлом она, скорее всего, не сумела бы зажечь ночной огонь даже спичками…

Лицо мальчика белело под лунным светом, как гипсовая маска, движения были чуть заторможенными, однако точны и уверенны. Казалось, что юный Готдуа избавился от одной роли, решительно отбросив как ненужный больше костюм, и надел иной, отдавшись ему полностью.

Все так же, не перекинувшись ни единым словом, мальчик и женщина погрели над костерком озябшие руки. Елена поняла, что Артиго вновь принял какое-то решение, и ждала, что будет дальше. Некоторое время мальчик глядел в огонь, отбрасывавший причудливые тени на лица двух людей. Елена в свою очередь смотрела на патрона и думала, как же изменился этот «барчук» за время их не столь уж долгого знакомства. Хотя, правильнее сказать, за время совместного путешествия. От насмерть перепуганного ребенка, вцепившегося в юбку матери, готовой отдать свою жизнь ради сына (и наследника благородной фамилии) до воина с арбалетом в руках. Маленького воина, конечно, и самострелом, а не арбалетом, как непременно указала бы строгая в определениях Гамилла, но все же.

Прежде лекарка и воспитательница (поневоле) с легкостью думала о нем как о ребенке с придурью и странностями. Теперь же, при взгляде на вытянувшуюся, как струна, фигуру, на лицо и глаза, в которых отражался желтый огонь, будто в тигриных зрачках — прежние слова застревали в горле сами собой. Перед Еленой стоял еще не муж, но уже не мальчик. Отрок, видевший добро и зло, измену и стойкость, трусость и доблесть. Познавший горечь корыстного предательства и силу верности, что не требует золота в награду.

В лагере женский голос затянул песню. Елена даже чуть вздрогнула, потому что певцом оказалась Гамилла, впервые с момента встречи на перевале. Чуть погодя к голосу присоединился музыкальный аккомпанемент. В душе лекарки дернулся привычный страх — нельзя привлекать чужаков! — и тут же затих. Действительно, теперь, с учетом городских дружинников, Несмешная армия достаточно велика, чтобы не опасаться разных татей.

Как много все они поют, задумалась Елена, стараясь разобрать слова. Хотя чему же удивляться, песни — общедоступное, зачастую единственное развлечение.

Текст и впрямь оказался труден, это была даже не песня в обыденном понимании, а скорее героический речитатив, что-то вроде поэзии Гомера. Слова казались знакомыми, но ударения и в целом произношение — странно звучащие, как фамилии древних аристократических семей родов. Наверное, то был гимн «господ стрел», прошедший без перемен через века в устной передаче. Должно быть, именно так звучала речь Старой Империи…


Во тьме души моей — ярость,

Но пресеклась воля к борьбе,

Побежден, побежден,

Вновь и вновь побежден я…

Но сегодня ли день смерти моей? Сегодня?..


Пою для слабейших,

Заблудших во тьме,

Сражайтесь же, сломленные.

Восстаньте за павших,

Долой безысходность,

Восстаньте и бейтесь

Пойте и вы ослабевшим:

Не сегодня день смерти нашей, не сегодня.


Дома наши — пепел холодный в руинах,

И сталь затупилась, и длань опустилась.

Но мы непреклонны, стоим пред врагами.

Мы все еще дышим, сердца наши бьются.

И мы повторим вновь и вновь непреклонно:

Это день смерти вашей — сегодня, сегодня!


Оригинал песни:

https://www.youtube.com/watch?v=fzxHFTv93kY

Что забавно, там картинка, которую я в свое время хотел поставить на обложку. Ноосфера не дремлет!


Последний куплет звучал иначе, произношение и рифма казались понятнее, ближе современности. Наверное, то было дополнение более поздних времен. Далекий смех и шум голосов затихли, будто слушатели крепко задумались над смыслом песни. А может быть все начали готовиться ко сну, ибо час был, в самом деле, поздний, и луна давно уж выкатилась, чтобы осветить ночной мир «покойницким серебром».

Артиго молча посмотрел на Елену, словно ждал ее комментария, совета или протеста. Женщина лишь едва заметно кивнула, и обоим не требовалось слов, чтобы понять друг друга. Он достал из-за пазухи сверток, перевязанный мягким шнурком. Тени от костра плясали на лице юного императора, не позволяя рассмотреть выражение. Молодой аристократ распутал узел на шнурке, медленно развернул тряпицу и достал деревянную фигурку величиной с ладонь. Елена тут же припомнила, что это игрушечный рыцарь, единственная вещица, оставшаяся у мальчика после бегства из родного дома. Фигурка пешего воина с каким-то животным у ног, вырезанная с мельчайшими деталями, раскрашенная в пять цветов.

Подросток вытянул руку, подняв игрушку над огнем, так, что жадные язычки начали покусывать сохранившуюся краску. Сам Артиго словно и не чувствовал боли, хотя пальцы должно было ощутимо припекать. Губы юного императора шевельнулись в короткой немой фразе, и Елена могла бы поклясться, что вторым словом было «прощай». Но первое осталось загадкой.

— Я обязан тебе многим.

Голос Артиго тоже звучал… по-иному. Исчезли писклявые нотки, а также капризная требовательность.

— Жизнью в том числе. И я спрошу… еще раз. То, что ты говорила про Справедливость, пятое королевство, великие и удивительные идеи. Про имперский суд и единый закон для всех людей. Это… правда? Такое возможно?

Елена ждала, что юноша станет допытываться, откуда простая женщина таких идей набралась, чем докажет, на какие источники ссылается и так далее. Она даже была готова рассказать ему свою подлинную историю, потому что… время и место такие. Значимые, потусторонние, располагающие к тому, чтобы тайное становилось явным. Но Артиго не ждал подробностей. Он готов был поверить фамильяру на слово, очевидно считая, что верность, доказанная делом, и удачливость, происходящая не иначе как Божьим попущением, есть лучшее поручительство. А может быть…

И тут Елена впервые, пожалуй, серьезно задумалась над тем, как видит ее молодой человек. Как и — главное — кем . Очевидно, рыжеволосая лекарка и убийца в глазах Артиго была кем угодно, только не простолюдинкой, которую ветер перемен прибил, как осенний лист, к Несмешной армии.

— Это правда, — сказала она. — И это возможно. Даже горстка людей может необратимо изменить мир. Но… как и говорилось прежде… только на изломе эпох и веков, когда старые порядки свое отжили, а новые пока не родились.

— А сейчас именно такое время, — эхом отозвался он.

— Да, — согласилась Елена и сочла нужным предупредить. — Но успех не гарантирован. И вероятность его ничтожна.

Она сделала паузу и подумала, склонив голову, затем продолжила с той же беспощадной прямотой:

— Я не отказалась от прежних мыслей и желаний. Ни в чем. Но… я бою… опасаюсь их. Теперь, когда увидела цену поспешных действий.

— Ты жаждешь достижения, но боишься пути к нему?

— Наверное… да, наверное так можно сказать.

— Я обладаю величием… — Артиго скривился и поправил сам себя. — Тенью величия. Пока лишь тенью. Но у меня нет знаний, коими облечена ты. Тебе ведомы удивительные тайны и вещи, но за тобой не пойдут люди. Происхождение значит не все, но многое. Очень многое.

Это факт, мысленно согласилась Елена. Не многое, а почти все, коль уж говорить откровенно.

— Я устал бояться. Я хочу жить и хочу… властвовать. Быть хозяином своей судьбы. Воздать должное друзьям и врагам. Забыть, что такое дрожь испуга. Хочу больше никогда ничего не бояться, — все с той же откровенностью поведал Артиго. — И понимаю, что это невозможно. По правилам того мира, который управляет нашей жизнью.

Он сжал игрушку обеими руками, прижал к груди, кажется неосознанно, будто защищаясь от образа враждебной вселенной. Голос отрока дрогнул, однако, лишь на мгновение.

— Меня учили жить по уставу мироздания, и я знаю его в совершенство. Но по этим правилам я всего лишь беглец, сын убитых родителей, жертва обстоятельств и чужих помыслов. Можно убегать, можно спасаться, идти от одной маленькой победы к другой… Но придет день и час, когда меня просто убьют. Или превратят в орудие чужой воли. А это, быть может, хуже смерти.

Факт, молча согласилась Елена. Здравое рассуждение.

— Я могу жить, быть господином самому себе и другим лишь в изменившемся мире. С иными правилами. Но чтобы его построить, следует уничтожить этот. Разрушить и создать. Погубить старую империю… придумать новую и, — он запнулся на слове, которому придали новый и невероятный смысл. — Продать ее всем. Я не знаю как.

Артиго смотрел на Елену прямо, не мигая, и красно-желтые огни танцевали в расширенных зрачках мальчика, потерявшего детство.

— Но ты знаешь.

Так прозвучало главное. Елена по-прежнему, не издав ни звука, медленно склонила голову, то ли подтвердив озвученное предположение, то ли соглашаясь с размышлениями Артиго насчет его судьбы.

— Мы ничего не стоим порознь, — сказал отрок. — Но… Господь провел нас обоих через удивительные и ужасающие испытания, соединяя пути…

Он запнулся, будто растеряв слова. С полминуты Артиго кривился, наверное пытаясь выстроить новую речь, затем уставился на женщину, словно передав ей очередность реплики.

— Да, — просто вымолвила она. — Я понимаю и согласна.

— Ты мой фамильяр. Я не требую от тебя слепого послушания, — сказал Артиго. — Но хочу видеть уважение. И подчинение… в разумных границах.

— Хорошо, — согласилась она.

— Начнем с того… — он вздохнул и на мгновение стал похож на обычного подростка, ждущего и жаждущего прикосновения к Тайне и Приключению. Но лишь на мгновение.

— Начнем с того, что я хочу научиться твоему языку.

— Что?

Артиго едва заметно поморщился, и теперь вздохнула Елена, понимая, что снова поступила… глуповато. Ведь она уже не раз показывала знание куда большего числа разных слов и понятий, чем содержит общее наречие Ойкумены.

— Зачем? — все же спросила Елена.

— Но это же очевидно, — скупо, но искренне улыбнулся Артиго, и женщина вдруг подумала, что не может вспомнить, а видела ли она его ранее с улыбкой на угрюмом лице? Хоть раз. Чтобы настоящая радость, а не протокольный оскал.

— Если мы владеем наречием, которое больше никому неведомо, значит можно писать и общаться тайно, чтобы никто не понял, — объяснил Артиго. — Кроме того, мне кажется, ты знаешь вещи, которые можно понять лишь думая их по-твоему. Например «превосходное превосходство» власти. Оно ведь не так звучит и не это значит по-настоящему. Верно?

Он так и сказал: «думая их», и Елена вздрогнула от неожиданности, а также холодка, прошедшего вдоль позвоночника. Черт возьми, она все время забывает, что мелкий парнишка… хотя нет, этот молодой человек — по-настоящему наблюдателен и умен. Сколько дней, недель он внимательно следил за спутницей, делая выводы из увиденного?

А еще Елене подумалось: какой эликсир может выйти из этих ингредиентов… Ум, наблюдательность и воля, а в придачу к ним душа, перекореженная воспитанием и многоликим страхом. Закомплексованный и умный парень, который жаждет безопасности через власть над всем и верит, что сам Пантократор ведет его сквозь испытания, чтобы закалить ради великих свершений… жуткое сочетание, коль здраво подумать.

Не дождавшись ответа, подросток безмолвно вытянул руку над огнем, раскрыв ладонь. Елена долго смотрела на бледные пальцы, которые давно не походили на изнеженную ручку дворянина. Затем протянула собственную ладонь, и рукопожатие скрепило двух людей, столь разных и в то же время удивительным образом связанных единой судьбой.

Артиго помолчал еще немного, опять взявшись обеими руками за игрушечного рыцаря, затем проговорил торжественно и нараспев, однако не рисуясь, будто короткую фразу должно было изречь лишь таким образом, словно заклинание:

— Felly byddwch yn.

«Да будет так» — перевела архаичное произношение лекарка, которая готова была поклясться, что уже слышала эти слова, только не могла припомнить, как и от кого.

Пусть будет так…

Пальцы разжались, и рыцарь упал в огонь. Пламя тут же бросилось пожирать хорошо просушенное дерево, струйка чадного дыма взвилась над костром и растворилась в полутьме. Игрушка сгорала быстро, и Артиго, едва-едва моргая, неотрывно смотрел, как превращается в угли еще одна вещица, связывающая Готдуа-Пиэвиелльэ с другой, прежней жизнью.

Пламя танцевало в сплетении непредсказуемой изменчивости, мириады оттенков красного, желтого, оранжевого перетекали друг в друга. Цвет и форма становились ритмом, древним, как само Время, и движение размерности подхватывало созерцателя, уносило в Предвидение , размывая непреодолимую грань между «было» и «станет»…

Елена моргнула и в краткий момент, пока веки смыкались, чтобы раскрыться вновь, перед внутренним взором женщины пронеслась череда событий, которые еще не произошли, но в то же время стали глубоким прошлым.


Волнующееся море.

Мокрые доски под ногами, плохо, торопливо высушенная древесина, взятая на строительство по принципу «корабль все равно закончится раньше, чем сгниет».

Не знаю, кто был этот самый Ришуалье, но идея с дамбой гениальна. Осталось лишь, чтобы Сантели удержал «тонкую черную линию».

Впереди видны разноцветные паруса галер Острова, знамена семьи Алеинсэ, они складываются в линии, как чешуйки змеиной шкуры, десятки кораблей, вышедших на бой, какого не бывало и во времена Старой Империи

Конвой с хлебом должен пройти. Любой ценой.

За нами Привратный остров с блестящей иглой маяка, если туда прорвутся транспорты и выгрузят разобранные баллисты, город сожгут, забросав алхимическими бочками.

Великая герцогиня собрала Красную гвардию и подняла свой штандарт на опорной барже. Безупречный и безумный расчет, ведь сейчас туда ринется цвет флота Сальтолучарда и начнется молотилка, невиданная в морских баталиях.

Пылающие корабли в сумерках, под блеклым светом луны.

Морская пехота отчасти уравняет шансы, однако нам все равно понадобится чудо.

Вой сигнальных рогов, призывающих малые корабли, в сущности, большие лодки. Скуластые лица «чукчей» с короткими веслами в руках. Север пришел на войну.

Шаман против мага, выверенное волшебство против буйства стихии.

Чудо. Понадобится чудо.

Здесь мы вместе победим или вместе погибнем.

Прощай, мой император…


Нет! Елена усилием воли отринула зазубренные осколки памяти, отказалась видеть будущее, где-то и когда-то ставшее минувшим. Предвидение всегда лжет, а судьба — не приговор. Пусть колдуны кричат в бездну, надеясь прочитать ответ в искаженном эхе. Это не ее путь!

Отбросить набирающее силу предвидение было трудно, все равно, что просыпаться в разгар кошмара или бежать в приливной волне, но женщина справилась. В субъективном восприятии борьба заняла едва ли часы, в реальности же минул один удар сердца.

«Моя судьба принадлежит мне» — прошептала Елена-Хель, едва шевеля губами, и холодный ветерок унес шепот в ночную тьму.

Повинуясь внезапному порыву, женщина шагнула к спутнику, обойдя костерок. Опустилась на колено — правое, как положено перед особами чистейшей крови, на чьих головах лежат венцы королей и императоров. Она взяла обеими руками ладонь Артиго — исцарапанную, красную от порезов, холодную как лед, несмотря на близость огня. Прижала ко лбу и прошептала чуть слышно, только для них одних:

— Мой Император.

Не так давно женщина едва сдерживала смех, глядя на то, как промокший, взъерошенный подросток изображает настоящего правителя. А сейчас ей смеяться не хотелось, и в душе крепло осознание того, что все сказанное здесь, в эти мгновения, обретает глубокий смысл и разойдется долгими, очень долгими последствиями, словно круги на воде. Два человека играли представление, но теперь не для сторонней публики, а ради самих себя… и, быть может, высшей силы, что видит все и единственная в силах по достоинству оценить грандиозный спектакль жизни, где каждая реплика, так или иначе, оказывается на своем месте.

Артиго высвободил руку и положил обе ладони на плечи женщины, которая уже столько изменила своим существованием, поступками, в которых причудливо мешались наивный идеализм, неразумная порывистость и хладнокровная жестокость.

— Мой фамильяр, — эхом отозвался он. — Мой учитель. Мой сподвижник. Мой… друг.


'Трудно, пожалуй, невозможно было бы представить более странную, неестественную пару: юный аристократ, уверенный в данном по рождению праве владеть миром, и женщина, которая презирала как дворянское сословие в целом, так и саму идею наследственной привилегии. Однако после битвы за деревню, название которой безжалостная старость вычеркнула из моей памяти, общее устремление связало Артиго и Хель узами прочнее стали, тверже камня. Он доверял ей безгранично, она же заплатила ему непоколебимой верностью, достойной баллад времен Старой Империи. Отсюда и до самого конца этой печальной истории шли они вместе, рука об руку. Красная Королева, Сотворяющая Небывалое. И Артиго Непреклонный, которого называли так лишь в льстивых речах, потому что истинное прозвище от края до края мира было ему — Не Ведающий Милосердия, Убийца Людей.

Я полагаю, что Артиго, будучи сыном своей семьи, получившим достойное образование и наделенным от рождения живым умом, понял суть вещей намного раньше всех нас. Понял и, да простится мне сравнение, вцепился в Хелинду су Готдуа неразъемной хваткой. Не ведая природы Хель (а кто из нас ведал?..), но инстинктом рожденного для власти он чувствовал ее скрытую до поры силу. Чувствовал и понимал, что со всем своим происхождением, с родословной длиннее копья, он, тем не менее, всего лишь игрушка в круговерти грядущей смуты. Что для простого выживания, не говоря уже о победе, потребуется нечто за пределами армий и золота, которыми вот-вот станут мериться великие силы, желая владеть Ойкуменой. Нужна помощь некой стихии, способной перевернуть доску, сбросить фигуры, открыть новую игру по новым правилам. И Хель — проводник той силы.

Артиго предоставил ей вести нас всех путем странного , сделал ставку на неведомое и можно сказать, что в определенной мере это было верное решение. Если не учитывать цену, которую заплатили все мы, без исключения. Но когда ты бьешься за жизнь и то, что представляется более ценным, нежели смертное бытие, вопрос цены слишком часто утрачивает значение.

И вот какая загадка…

Хель повела нас к далекому, ускользающему свету звездного маяка, и делала это с уверенностью странника, самолично измерившего тропу собственными шагами. В самые тяжкие времена, в пору крушения всех надежд, она вела себя как лоцман, который мог потерять карту с указанием опасных мелей и ветров, но знал главное — направление верно, и за всеми преградами однажды откроется земля. И мы шли за Ней, ведомые искренней верой.

Но….

Откуда сама Хель знала , что путь есть, и он проходим? Откуда?.. Из какой тьмы вообще пришли ее знания вещей, сущностей, а также тайного языка, которым я по давнему пристрастию до сих пор излагаю свои воспоминания и размышления? Языка, что был неизмеримо богаче привычного нам, и не имел корней в наречиях Ойкумены…

Это вопрос, которым я задавался многократно и все же не собрал должный запас храбрости, чтобы задать его самой Хелинде. Какая причина так и не позволила мне вымолвить несколько простых фраз? О, бесчисленное число раз я гадал о том. Страх? — да, безусловно, но чего я боялся? По большому счету я не видел от Хель ничего, кроме добра, пусть и щедро приправленного добродушным снисхождением. Задав вопрос, я получил бы правдивый ответ или никакого ответа вообще, однако не более того. И все же я промолчал. Как все мы.

Думаю, мы боялись… Но боялись не Хель. И не того, что она пренебрежет вопросом. Нет. Мы боялись того, что эта женщина ответит, и ответит честно, без утайки. Потому что есть знания и сущности, которым лучше оставаться во тьме неведения…'


https://www.youtube.com/watch?v=ECwh1u4_Des


КОНЕЦ I ТОМА

* * *

Вот и все…

Долгострой тянулся долго и все-таки пришел к завершению. Надеюсь, планка не уронена и вообще. Это было тяжелое время, тяжелая книга и она породила непростые выводы, которые я сделал по ходу пиесы. Самый главный: когда пишешь нечто Большое в неустойчивое время, онгоинг противопоказан. Впрочем, об этом я уже говорил. И… долго, мучительно подумав и поколебавшись, я решил все же не размножать текущую часть истории на три тома, потому что впереди еще множество событий. Так что в следующем году ждите финальный том «Справедливости» — «Горе беззаконным» .


Далее по традиции у меня обычно следует список благодарностей всем участникам процесса, но он растет с каждой книгой и его все равно никто не читает. Поэтому — спасибо всем, кто помогал мне в написании «Самураев» и всей «Ойкумены» дукатами, советом, полезными наводками и просто добрым словом. Надеюсь, совместными усилиями мы таки доведем этот паровоз до конечной остановки.

## Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом .

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах .

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Справедливость для всех, т.I "Восемь самураев"