Жажда читать онлайн

Он почувствовал, как подступает эрекция, и сделал глубокий вдох. Казалось, в комнате закончился кислород. Он откинулся на спинку дивана и положил ноги в ковбойских сапогах на стол рядом с железной челюстью.

Катрина Братт скользила усталыми глазами по фотографиям в свете настольной лампы. По этим лицам невозможно было сказать, что на снимках насильники, что они насиловали женщин, мужчин, детей, стариков, в некоторых случаях пытали их, в других – убивали. Да, если бы вам рассказали о содеянном ими в мельчайших ужасных подробностях, вы бы, конечно, разглядели что-нибудь в отупелых, часто испуганных взглядах этих заключенных. Но, встретив их на улице, вы бы просто прошли мимо, даже не подозревая, что, возможно, за вами следят, вас оценивают и, к счастью, приходят к выводу, что вы не годитесь в качестве жертвы. Некоторые имена она помнила со времен работы в отделе нравов, другие были ей незнакомы. Она видела много новых имен. Насильник рождается каждый день. Невинное, крошечное человеческое дитя, детский крик, заглушаемый криками роженицы, связь с жизнью через пуповину, дар, заставляющий родителей плакать от счастья, дитя, которое в своей дальнейшей жизни распорет влагалище связанной женщины, дроча при этом, и женские крики заглушат его хриплые стоны.

Половина следственной группы начала обзванивать этих насильников, сначала тех, кто совершил наиболее тяжкие преступления. Полицейские собирали алиби и проверяли их, но до сих пор не удалось установить, что кто-либо из известных полиции насильников находился поблизости от места преступления. Вторая половина группы допрашивала бывших любовников, друзей, коллег и родственников. Статистика убийств в Норвегии свидетельствует: в восьмидесяти процентах случаев убийца был знаком с жертвой, и даже в девяноста процентах случаев, если жертвой оказывалась женщина, убитая в собственном доме. И все же Катрина не надеялась отыскать «своего» в этой статистике. Потому что Харри прав, это не тот тип убийства. Личность жертвы – второстепенный фактор. Полицейские также изучили список сексуальных преступников, против которых свидетельствовали клиенты Элисы, но Катрина слабо верила в то, что насильник – такой, каким его видел Харри, – убил одним выстрелом двух зайцев: сладость мести и сексуальное удовлетворение. Впрочем, почему удовлетворение? Она попыталась представить себе насильника, который лежит после совершения преступления, обнимая жертву, держит в зубах сигарету и с улыбкой шепчет: «Это было прекрасно». Харри же, напротив, говорил о сексуальном разочаровании серийного убийцы, который боится, что никогда не получит всего, что хочет, и это заставляет его продолжать охоту в надежде, что со следующей жертвой у него получится, все будет превосходно, им разрешатся, он будет вновь рожден под крики роженицы, после чего перережет пуповину, связывающую его с человечностью.

Катрина опять обратилась к фотографии лежащей на кровати Элисы Хермансен, пытаясь увидеть то же, что сумел разглядеть Харри. Или расслышать. Музыка, разве не так он сказал? Она сдалась и закрыла лицо руками. Что заставило ее поверить, будто ее психика подходит для подобной работы? «Биполярное расстройство может быть на руку только людям искусства», – сказал психиатр в последний раз, когда она была у него, а потом выписал ей новый рецепт на маленькие розовые таблеточки, держащие ее на плаву.

Были выходные дни, и нормальные люди занимались нормальными делами, они не сидели в офисах и не разглядывали кошмарные фотографии с места преступления и лица кошмарных преступников, которые могли им что-нибудь сообщить, а потом не договаривались о встрече с совпадением из «Тиндера», чтобы переспать с ним и забыть. Именно сейчас она отчаянно искала пуповину, которая связывала ее с нормальностью. Субботний ужин. Когда они жили вместе, Бьёрн несколько раз приглашал ее на субботние ужины к своим родителям в Скрейю. Ехать туда всего полтора часа, но она всякий раз находила какие-то отговорки. А вот сейчас ей больше всего на свете хотелось бы сидеть за столом с семьей своего мужа, передавать картошку, жаловаться на погоду, нахваливать новый диван, жевать сухой стейк из оленины и участвовать в медленном, но безопасном разговоре, при котором взгляды и кивки будут добрыми, шутки – старыми, а раздражающие моменты можно будет спокойно пережить, да что там, сейчас ей хотелось, чтобы не обошлось без них.

– Привет.

Катрина вздрогнула. В дверном проеме стоял мужчина.

– Я проверил последнего человека из моей стопки, он ни при чем, – сообщил Андерс Виллер. – Так что, если дел больше нет, я пойду домой и немного посплю.

– Конечно. Ты уходишь последним?

– Кажется, да.

– А Бернтсен?

– Он рано закончил и уехал. Видимо, он работает более эффективно.

– Именно, – сказала Катрина и чуть было не рассмеялась, но не решилась. – Прости, что приходится тебя об этом просить, Виллер, но ты не мог бы перепроверить его стопку? Мне кажется…

– Я только что это сделал. Вроде все в порядке.

– Все в порядке?

Катрина поручила Виллеру и Бернтсену связаться с различными телефонными операторами, получить списки номеров телефонов и фамилий абонентов, которые разговаривали с жертвой в течение последних шести месяцев, разделить их между собой и проверить алиби.

– Ну да. Только один парень из Онебю в Ниттедале, у него еще имя оканчивается на «и». В начале лета он часто названивал Элисе, и я перепроверил его алиби.

– Оканчивается на «и»?

– Ленни Хелл. Подумайте только, что за имечко!

– Да уж. Ты подозреваешь людей в зависимости от букв, на которые заканчиваются их имена?

– Помимо прочего. Факт в том, что имена, оканчивающиеся на «и», занимают большое место в криминальной статистике.

– Так что…

– Так что, когда я заметил, что Бернтсен записал алиби Ленни – в момент убийства Элисы Хермансен он сидел вместе с другом в кафе «Онебю пицца и гриль» – и что это алиби подтвердил только владелец кафе, я связался с местным ленсманом[12 — Ленсман – государственный служащий в сельской местности Норвегии с полицейскими и административными полномочиями.] и опросил его.

– Потому что парня зовут Ленни?

– Потому что владельца пиццерии зовут Томми.

– И что сказал ленсман?

– Что Ленни и Томми – два весьма законопослушных гражданина, которым можно доверять.

– Значит, ты ошибся.

– Это еще неизвестно. Ленсмана зовут Джимми.

Катрина громко рассмеялась. Ей это было нужно. Андерс Виллер улыбнулся в ответ. Улыбка, наверное, тоже была ей нужна. Все хотят произвести благоприятное первое впечатление, но ей вдруг пришло в голову, что, если бы она не спросила, Виллер не рассказал бы, что сделал, помимо своей, работу Бернтсена. И это доказывало, что Виллер, как и она сама, не доверяет Трульсу Бернтсену. Поначалу Катрина отбросила эту мысль, но потом передумала.

– Войди и закрой за собой дверь.

Виллер сделал, как было велено.

– Прости, но я должна попросить тебя еще об одной вещи, Виллер. Утечка в «ВГ». Ты будешь плотнее всех работать с Бернтсеном. Ты мог бы…

– Держать уши и глаза открытыми?

Катрина вздохнула:

– Что-то в этом роде. Это останется между нами, и если ты что-нибудь заметишь, то расскажешь об этом только мне. Понятно?

– Понятно.

Виллер ушел, и Катрина, подождав несколько секунд, взяла со стола телефон и набрала номер Бьёрна. Она заложила в телефон его фотографию, и та появилась на экране телефона вместе с номером. Он улыбался. Бьёрн Хольм не был похож на наливное яблоко. Лицо его было бледным, немного опухшим, а посреди рыжей шевелюры появилась сияющая белая лысина. Но это был Бьёрн. Противоядие от фотографий всех тех, других. И чего, собственно говоря, она так боится? Раз уж Харри Холе может жить с другим человеком, почему не может она? Ее указательный палец почти коснулся символа «набрать номер» рядом с цифрами, и тут в ее голове вновь прозвучал предупреждающий сигнал. Предупреждение Харри Холе и Халлстейна Смита. Следующая жертва.

Она отложила телефон и снова сосредоточилась на фотографиях.

Следующая.

Что, если убийца уже думает о следующей жертве?

– Ты должна лучше б-бороться, Эва, – прошептал он.

Он ненавидел, когда они не пытались бороться.

Когда они не убирали свои квартиры. Когда не заботились о своем теле. Когда не могли удержать мужчину, от которого забеременели. Когда не кормили детей ужином, когда запирали их в чулане и велели сидеть тихо, обещая за это шоколадку, а сами принимали мужчин, которые получали ужин, шоколад, вообще все, с которыми они играли, визжа от радости, как мать никогда не играла со своим ребенком.

Ну и ладно.

А теперь ребенок поиграет с мамой. И с такими, как мама.

И он играл. Играл жестко. До тех пор, пока однажды его не заперли в чулане на улице Йоссингвейен, 33. Тюрьма Ила и отделение предварительного содержания. В уставе учреждения говорилось, что это норвежская тюрьма предварительного содержания для заключенных-мужчин с «особой потребностью в посторонней помощи».

Один из тамошних психологов-гомиков объяснил ему, что и изнасилования, и заикание вызваны психологическими травмами, полученными во время взросления. Вот идиот. Заикание он унаследовал от отца, которого никогда не видел. Заикание и грязный костюм. И он мечтал о том, что будет насиловать женщин, сколько себя помнит. И он сделал то, чего не смогли эти женщины. Он хорошо боролся. Он почти перестал заикаться. Он изнасиловал тюремную врачиху-дантиста. И сбежал из Илы. И продолжил играть. Жестче, чем когда-либо. А то, что за ним охотилась полиция, лишь обостряло игру. До тех самых пор, пока в один прекрасный день он не оказался лицом к лицу с тем полицейским и не разглядел в его глазах решимость и ненависть. И он понял, что этот человек сможет его поймать. Сможет отправить его обратно во мрак детства в запертом чулане, где он пытался дышать как можно осторожнее, чтобы не вдыхать вонь от пота и табака, исходившую от толстого засаленного отцовского шерстяного костюма, висевшего прямо перед ним. Мать говорила, что не выбрасывает его на тот случай, если отец однажды вдруг вернется. Он знал, что не сможет снова оказаться взаперти. И он спрятался. Спрятался от полицейского со взглядом убийцы. Сидел, не высовываясь, три года. Три года без игр. До тех пор, пока и такая жизнь не начала походить на запертый чулан. И вот ему выпал этот шанс. Возможность играть спокойно. Не слишком спокойно, конечно. Ему требовалось ощущать запах страха, чтобы по-настоящему распалиться. Своего собственного страха и их страха. Не имел значения ни их возраст, ни то, как они выглядели, ни то, были они крупными или маленькими. Лишь бы они были женщинами. Или потенциальными матерями, как сказал один психиатр-идиот. Он склонил голову набок и посмотрел на женщину. Между квартирами здесь были тонкие стены, но его это больше не беспокоило. Только сейчас, только при этом свете и на таком близком расстоянии он обратил внимание на маленькие прыщики вокруг открытого рта Эвы через букву «Э». Она, без сомнения, пыталась закричать, но это ей все равно не удалось бы, как бы она ни старалась. Потому что под открытым ртом у нее образовался второй – окровавленная открытая дыра в горле, в том месте, где раньше у нее была гортань. Он прижимал ее к стене гостиной. Розовые кровавые пузыри надувались и лопались там, где торчала оторванная трахея. Мышцы ее горла напряглись и расслабились, как у человека с обструктивной болезнью легких, когда она отчаянно пыталась глотнуть воздуха. А поскольку легкие в тот момент еще работали, ей предстояло прожить еще несколько секунд. Но сейчас его завораживало не это, а то, что он с помощью железных зубов поставил окончательную точку в ее невыносимой болтовне, перекусив напополам ее голосовые связки.

И когда свет в ее глазах начал меркнуть, он попытался отыскать в ее взгляде что-нибудь говорящее о страхе смерти, о желании прожить еще одну секунду. Но он ничего не нашел. Она должна была лучше бороться. Возможно, у нее была плохая фантазия. Или она не радовалась жизни. Он ненавидел, когда они так легко расставались с жизнью.

Глава 10

Суббота, утро

Харри бежал. Он не любил бегать. Наверняка некоторые люди бегают, потому что любят бегать. Харуки Мураками вот любил. Харри нравились книги Мураками, кроме той, о беге, ту он не дочитал. Харри бегал, потому что ему нравилось останавливаться. Ему нравились ощущения после бега. Ему могли бы понравиться силовые упражнения, более конкретная боль, ограниченная выносливостью мышц, а не желанием ощутить боль. Возможно, это говорило о слабости его характера, о склонности к побегу и к приему обезболивающих еще до наступления боли.

Тощая охотничья собака, каких содержали обеспеченные жители Хольменколлена, ходившие на охоту по выходным раз в два года, отскочила с тропинки. Ее владелец бежал в ста метрах позади нее. Последняя коллекция спортивной одежды «Under Armour». Харри успел рассмотреть технику его бега, когда они разминулись, как два поезда, идущие навстречу друг другу. Жаль, что они бегут не в одном направлении. Харри держался бы прямо за ним, дышал бы ему в затылок, сделал бы вид, что отстает, а потом обогнал бы на холмах у озера Триванн. Показал бы ему изношенные подметки своих кроссовок «адидас», купленных двадцать лет назад. Олег говорил, что во время бега Харри ведет себя совсем по-ребячески, и даже когда они договаривались спокойно бежать всю дорогу, кончалось все предложением Харри посоревноваться в покорении вершины последнего на дистанции холма. В защиту Харри необходимо сказать, что он находился в заведомо проигрышном положении, потому что Олег унаследовал от мамы несправедливо высокое усвоение кислорода.

Две женщины, страдающие ожирением, скорее шли, чем бежали, болтали и так тяжело дышали, что не услышали приближения Харри. Он свернул на узкую тропинку и внезапно оказался на незнакомой территории. Деревья здесь стояли плотнее, преграждая путь утреннему свету, и Харри успели охватить какие-то детские воспоминания, но потом он снова выбежал на открытую территорию. Ему был знаком страх заблудиться и никогда не найти дорогу домой. Но сейчас он твердо знал, куда ему надо, где его дом.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22