Три товарища читать онлайн

По-видимому, он ждал, что я объясню ему суть моей просьбы к богу. Но в эту минуту ничего путного не пришло мне в голову, да к тому же мне и не хотелось врать ему больше, чем это было необходимо. Поэтому я молчал.
– Значит, я буду молиться о помощи неизвестному, попавшему в беду, – сказал он наконец.
– Да. Я очень вам благодарен.
Он улыбнулся и махнул рукой:
– Не надо благодарить. Все в руках божьих. – Он смотрел на меня еще с минуту, чуть вытянув шею и наклонив голову вперед, и мне показалось, будто его лицо дрогнуло. – Главное, верьте, – сказал он. – Небесный отец помогает. Он помогает всегда, даже если иной раз мы и не понимаем этого. – Потом он кивнул мне и пошел.
Я смотрел ему вслед, пока за ним не захлопнулась дверь. «Да, – подумал я, – если бы все это было так просто! Он помогает, он всегда помогает! Но помог ли он Бернарду Визе, когда тот лежал в Гоутхолстерском лесу с простреленным животом и кричал, помог ли Катчинскому, павшему под Гандзееме, оставив больную жену и ребенка, которого он так и не увидел, помог ли Мюллеру, и Лееру, и Кеммериху, помог ли маленькому Фридману, и Юргенсу, и Бергеру, и миллионам других? Проклятье! Слишком много крови было пролито на этой земле, чтобы можно было сохранить веру в небесного отца!»
Я привез цветы домой, потом пригнал машину в мастерскую и пошел обратно. Из кухни доносился аромат только что заваренного кофе и слышалась возня Фриды. Как ни странно, но от запаха кофе я повеселел. Еще со времен войны я знал: важное, значительное не может успокоить нас… Утешает всегда мелочь, пустяк…
Едва за мной щелкнул замок входной двери, как в коридор выскочил Хассе с желтым опухшим лицом и красными утомленными глазами. Мне показалось, что он спал не раздеваясь. Когда он увидел, что это я, на его лице появилось выражение беспредельного разочарования. – Aх, это вы… – пробормотал он.
Я удивленно посмотрел на него:
– Разве вы ждали так рано кого-нибудь?
– Да, – сказал он тихо. – Мою жену. Она еще не пришла. Вы не видели ее?
Я покачал головой.
– Я ушел час назад.
Он кивнул:
– Нет, я только подумал… ведь могло случиться, что вы ее видели.
Я пожал плечами:
– Вероятно, она придет позднее. Вы ей не звонили?
Он посмотрел на меня с какой-то робостью:
– Вчера вечером она ушла к своим знакомым. Не знаю точно, где они живут.
– А вы знаете их фамилию? Тогда можно справиться по телефону.
– Я уже пробовал. В справочном бюро такой фамилии не знают.
Он посмотрел на меня, как побитая собака.
– Она говорила о них всегда так таинственно, а стоило мне спросить, как она начинала злиться. Я и перестал. Я был рад, что ей есть куда пойти. Она всегда говорила, что я хочу лишить ее даже такой маленькой радости.
– Может быть, она еще придет, – сказал я. – Я даже уверен, что она скоро придет. А вы не позвонили на всякий случай в скорую помощь и в полицию?
– Всюду звонил. Там ничего не известно.
– Ну что ж, – сказал я, – тогда тем более не надо волноваться. Может быть, вчера вечером она плохо себя почувствовала и осталась ночевать. Ведь такие вещи часто случаются. Через час-другой она, вероятно, будет здесь.
– Вы думаете?
Отворилась дверь кухни, и оттуда вышла Фрида с подносом в руках.
– Для кого это? – спросил я.
– Для фройляйн Хольман, – ответила она, раздражаясь от одного моего вида.
– Разве она уже встала?
– Надо думать, что встала, – ответила Фрида, готовая сцепиться со мной, – иначе она, наверно, не позвонила бы мне.
– Благослови вас господь, Фрида, – сказал я. – По утрам вы иной раз просто обаятельны! Не могли ли бы вы заставить себя приготовить кофе и для меня?
Она что-то промычала и пошла по коридору, презрительно вертя задом. Это она умела. Никогда еще я не видел женщину, которая делала бы это так выразительно.
Хассе стоял и ждал. Мне вдруг стало стыдно, когда, обернувшись, я увидел его рядом, такого тихого и покорного.
– Через час или два вы успокоитесь, – сказал я и протянул ему руку, но он не подал мне руки, а только странно посмотрел на меня.
– Мы не могли бы ее поискать? – спросил он тихо.
– Но вы же не знаете, где она.
– А может быть, все-таки стоит ее поискать, – повторил он. – Вот если бы взять вашу машину… Я, конечно, заплачу, – быстро добавил он.
– Не в этом дело, – ответил я. – Просто это совершенно бесцельно. Куда мы, собственно, поедем? К тому же, в такое время едва ли она будет на улице.
– Не знаю, – сказал он все так же тихо. – Я только думаю, что стоило бы ее поискать.
Прошла Фрида с пустым подносом.
– Мне нужно идти, – сказал я, – и мне кажется, что вы зря волнуетесь. Я, конечно, охотно оказал бы вам такую услугу, но фройляйн Хольман должна скоро уехать, и мне хотелось бы побыть с ней сегодня. Возможно, это ее последнее воскресенье здесь. Вы меня, конечно, понимаете.
Он кивнул.
Я жалел его, но мне не терпелось пойти к Пат.
– Если вам все-таки хочется немедленно поехать, возьмите любое такси, – продолжал я, – но не советую. Лучше подождите еще немного, – тогда я позвоню моему другу Ленцу, и он поедет с вами на поиски.
Мне казалось, что он совсем не слушает меня.
– Вы не видели ее сегодня утром? – вдруг спросил он.
– Нет, – ответил я удивленно. – Иначе я бы уже давно сказал вам об этом. Он снова кивнул и с совершенно отсутствующим видом, не проронив больше ни слова, ушел в свою комнату.
Пат успела зайти ко мне и нашла розы. Когда я вошел а ее комнату, она рассмеялась.
– Робби, – сказала она, – я все-таки довольно наивна. Только от Фриды я узнала, что свежие розы в воскресенье, да еще в этакую рань, несомненно пахнут воровством. Вдобавок она мне сказала, что этот сорт не найти ни в одном из ближайших цветочных магазинов.
– Думай, что хочешь, – ответил я. – Главное, что они доставляют тебе радость.
– Теперь еще большую, чем когда-либо, милый. Ведь ты добыл их, подвергая себя опасности!
– Да еще какой опасности! – Я вспомнил священника. – Но почему ты так рано поднялась?
– Не могла больше спать. Кроме того, я видела сон. Ничего хорошего.
Я внимательно посмотрел на нее. Она выглядела утомленной, под глазами были синие круги.
– С каких пор ты видишь плохие сны? – спросил я. – До сих пор я считал это своей специальностью.
Она покачала головой:
– Ты заметил, что на дворе уже осень?
– У нас это называется бабьим летом, – возразил я. – Ведь еще цветут розы. Просто идет дождь, – вот все, что я вижу.
– Идет дождь. Слишком долго он идет, любимый. Иногда по ночам, когда я просыпаюсь, мне кажется, что я похоронена под этим нескончаемым дождем.
– По ночам ты должна приходить ко мне, – заявил я. – Тогда у тебя не будет таких мыслей. Наоборот, так хорошо быть вместе, когда темно и за окном дождь.
– Может быть, – тихо сказала она и прижалась ко мне.
– Я, например, очень люблю, когда в воскресенье идет дождь, – сказал я. – Как-то больше чувствуешь уют. Мы вместе, у нас теплая, красивая комната, и впереди свободный день, – по-моему, это очень много.
Ее лицо просветлело:
– Да, нам хорошо, правда? – По-моему, нам чудесно. Вспоминаю о том, что было раньше. Господи! Никогда бы не подумал, что мне еще будет так хорошо.
– Как приятно, когда ты так говоришь. Я сразу всему верю. Говори так почаще.
– Разве я не часто говорю с тобой так?
– Нет.
– Может быть, – сказал я. – Мне кажется, что я недостаточно нежен. Не знаю, почему, но я просто не умею быть нежным. А мне бы очень хотелось…
– Тебе это не нужно, милый, я и так понимаю тебя. Но иногда все-таки хочется слышать такие слова.
– С сегодняшнего дня я их стану говорить всегда. Даже если самому себе буду казаться глупым.
– Ну уж и глупым! – ответила она. – В любви не бывает глупостей.
– Слава богу, нет, – сказал я. – А то просто страшно подумать, во что можно было бы превратиться.
Мы позавтракали вместе, потом Пат снова легла в постель. Так предписал Жаффе.
– Ты останешься? – спросила она, уже укрывшись одеялом.
– Если хочешь, – сказал я.
– Я бы хотела, но это необязательно…
Я подсел к ее кровати:
– Ты меня не поняла. Я просто вспомнил: раньше ты не любила, чтобы на тебя смотрели, когда ты спишь.
– Раньше да… но теперь я иногда боюсь… оставаться одна…
– И со мной это бывало, – сказал я. – В госпитале, после операции. Тогда я все боялся уснуть ночью. Все время бодрствовал и читал или думал о чем-нибудь и только на рассвете засыпал… Это пройдет.
Она прижалась щекой к моей руке:
– И все-таки страшно, Робби, боишься, что уже не вернешься…
– Да, – сказал я. – А потом возвращаешься, и все проходит. Ты это видишь по мне. Всегда возвращаешься, хотя необязательно на то же место.
– В том-то и дело, – ответила она, закрывая глаза. – Этого я тоже боюсь. Но ведь ты следишь за мной, правда? – Слежу, – сказал я и провел рукой по ее лбу и волосам, которые тоже казались мне усталыми.
Она стала дышать глубже и слегка повернулась на бок. Через, минуту она крепко спала.
Я опять уселся у окна и смотрел на дождь. Это был сплошной серый ливень, и наш дом казался островком в его мутной бесконечности. Я был встревожен. Редко случалось, чтобы с утра Пат была печальна. Еще на днях она была оживленной и радостной, и, когда проснется, может быть, все будет по-другому. Я знал – она много думает о своей болезни, ее состояние еще не улучшилось, – это мне сказал Жаффе; но на своем веку я видел столько мертвых, что любая болезнь была для меня все-таки жизнью и надеждой; я знал – можно умереть от ранения, этого я навидался, но мне всегда трудно было поверить, что болезнь, при которой человек с виду невредим, может оказаться опасной. Вот почему, глядя на Пат, я всегда быстро преодолевал тревогу и растерянность.
В дверь постучали. У порога стоял Хассе. Приложив палец к губам, я тихонько вышел в коридор.
– Простите меня, – с трудом вымолвил он.
– Зайдемте ко мне, – предложил я и отворил дверь своей комнаты.
Хассе остался в коридоре. Казалось, что его лицо стало меньше. Оно было бело как мел.
– Я только хотел вам сказать, что нам уже незачем ехать, – проговорил он, почти не шевеля губами.
– Вы можете войти ко мне – фройляйн Хольман спит, у меня есть время, – снова предложил я.
В руке у него было письмо. Он выглядел как человек, в которого только что выстрелили, но он еще не верит этому и не чувствует боли, он ощутил пока только толчок.
– Лучше прочитайте сами, – сказал он и дал мне письмо.
– Вы уже пили кофе? – спросил я.
Он покачал головой.
– Читайте письмо…
– Да, а вы пока попейте кофе…
Я вышел и попросил Фриду принести кофе. Потом я прочитал письмо. Оно было от фрау Хассе – всего несколько строк. Она сообщала, что хочет получить еще кое-что от жизни, и поэтому решила не возвращаться к нему. Есть человек, понимающий ее лучше, чем Хассе. Предпринимать что-либо бесцельно, – она ни в коем случае не вернется. Так будет, вероятно, лучше и для него. Ему больше не придется тревожиться, хватит или не хватит жалованья. Часть своих вещей она уже взяла; за остальными пришлет кого-нибудь при случае.
Это было деловое и ясное письмо. Я сложил его и вернул Хассе. Он смотрел на меня так, словно все зависело от меня.
– Что же делать? – спросил он.
– Сперва выпейте эту чашку кофе и съешьте что-нибудь, – сказал я. – Не стоит суетиться без толку и терять голову. А потом подумаем. Вам надо постараться успокоиться, и тогда вы примете лучшее решение.
Он послушно выпил кофе. Его рука дрожала, и он не мог есть.
– Что же делать? – опять спросил он.
– Ничего, – сказал я. – Ждать.
Он сделал неопределенное движение.
– А что бы вы хотели сделать? – спросил я.
– Не знаю. Не могу этого понять.
Я молчал. Было трудно сказать ему что-нибудь. Его можно было только успокоить, остальное он должен был решить сам.
Мне думалось, что он больше не любит эту женщину; на он привык к ней, а для бухгалтера привычка могла быть сильнее любви.
Через некоторое время он заговорил, сбивчиво и путанно; чувствовалось, что он окончательно потерял всякую опору. Потом он стал осыпать себя упреками. Он не сказал ни слова против своей жены и только пытался внушить себе, что сам виноват во всем.
– Хассе, – сказал я, – все, что вы говорите, – чушь. В этих делах никогда не бывает виновных. Жена ушла от вас, а не вы от нее. Вам не в чем упрекать себя.
– Нет, я виноват, – ответил он и посмотрел на свои руки. – Я ничего не добился в жизни!
– Чего вы не добились?
– Ничего. А раз не добился, значит виноват.
Я удивленно посмотрел на маленькую жалкую фигурку в красном плюшевом кресле. – Господин Хассе, – сказал я спокойно, – это может быть в крайнем случае причиной, но не виной. Кроме того, вы все-таки кое-чего добились.
Он резко покачал головой:
– Нет, нет, это я довел ее до безумия своей вечной боязнью увольнения. Ничего я не добился! Что я мог ей предложить? Ничего…
Он впал в тупое раздумье. Я поднялся и достал коньяк.
– Выпьем немного, – сказал я. – Ведь еще ничто не потеряно.
Он поднял голову.
– Еще ничто не потеряно, – повторил я. – Человека теряешь только когда он умирает.
Он торопливо кивнул, взял рюмку, но поставил ее обратно, не отпив ни глотка.
– Вчера меня назначили начальником канцелярии, – тихо сказал он. – Теперь я главный бухгалтер и начальник канцелярии. Управляющий сказал мне об этом вечером. Я получил повышение, потому что в последние месяцы постоянно работал сверхурочно. Они слили две канцелярии в одну. Другого начальника уволили. Мое жалование повышено на пятьдесят марок. – Вдруг он с отчаянием взглянул на меня. – А как вы думаете, она бы осталась, если бы знала об этом?
– Нет, – сказал я.
– На пятьдесят марок больше. Я бы отдавал их ей. Она могла бы каждый месяц покупать себе что-нибудь новое. И ведь на книжке у меня лежит тысяча двести марок! Зачем же я их откладывал? Думал, пусть будет для нее, если наши дела пошатнутся. И вот она ушла… потому что я был слишком бережлив.
Он опять уставился в одну точку.
– Хассе, – сказал я, – мне думается, что все это не так уж связано одно с другим, как вам кажется. Не стоит копаться в этом. Надо перебороть себя. Пройдет несколько дней, и вам станет яснее, что делать. Может быть ваша жена вернется сегодня вечером или завтра утром. Ведь она думает об этом так же, как и вы.
– Она больше не придет, – ответил он.
– Этого вы не знаете.
– Если бы ей можно было сказать, что у меня теперь большее жалованье и что мы можем взять отпуск и совершить путешествие на сэкономленные деньги…
– Все это вы ей скажете. Так просто люди не расстаются.
Меня удивило, что он совершенно не думал о другом мужчине. Видимо, еще не понимал этого; он думал только о том, что его жена ушла. Все остальное было пока туманным, неосознанным. Мне хотелось сказать ему, что через несколько недель он, возможно, будет рад ее уходу, но при его состоянии это было бы излишней грубостью с моей стороны. Для оскорбленного чувства правда всегда груба и почти невыносима.
Я посидел с ним еще немного – только чтобы дать ему выговориться. Но я ничего не добился. Он продолжал вертеться в заколдованном кругу, хотя мне показалось, что он немного успокоился. Он выпил рюмку коньяку. Потом меня позвала Пат.
– Одну минутку, – сказал я и встал.
– Да, – ответил он, как послушный ребенок, и тоже поднялся.
– Побудьте здесь, я сейчас…
– Простите…
– Я сейчас же вернусь, – сказал я и пошел к Пат.
Она сидела в кровати, свежая и отдохнувшая:
– Я чудесно спала, Робби! Вероятно, уже полдень.
– Ты спала только час, – сказал я и показал ей часы.
Она посмотрела на циферблат:
– Тем лучше, значит у нас масса времени впереди. Сейчас я встану.
– Хорошо. Через десять минут я приду к тебе.
– У тебя гости?
– Хассе, – сказал я. – Но это ненадолго.