Три товарища читать онлайн

– Спасибо. – Я никак не мог оторвать глаз от полочки. Кто-то нарисовал на ней толстую девочку в большой соломенной шляпе. Тут же было написано: «Элла дура!»
– Нужны ли ей теперь какие-нибудь специальные процедуры? – спросил я.
– Это я увижу завтра. Но мне кажется, что дома ей обеспечен неплохой уход.
– Не знаю. Я слышал, что ее соседи собираются на той неделе уехать. Тогда она останется вдвоем с горничной.
– Вот как? Ладно, завтра поговорю с ней и об этом. Я снова закрыл рисунок на полочке телефонной книгой:
– Вы думаете, что она… что может повториться такой припадок?
Жаффе чуть помедлил с ответом.
– Конечно, это возможно, – сказал он, – но маловероятно. Скажу вам точнее, когда подробно осмотрю ее. Я вам позвоню.
– Да, спасибо.
Я повесил трубку. Выйдя из будки, я постоял еще немного на улице. Было пыльно и душно. Потом я пошел домой.
В дверях я столкнулся с фрау Залевски. Она вылетела из комнаты фрау Бендер, как пушечное ядро. Увидев меня, она остановилась:
– Что, уже приехали?
– Как видите. Ничего нового?
– Ничего. Почты никакой… А фрау Бендер выехала.
– Вот как? Почему же?
Фрау Залевски уперлась руками в бедра:
– Потому что везде есть негодяи. Она отправилась в христианский дом призрения, прихватив с собой кошку и капитал в целых двадцать шесть марок.
Она рассказала, что приют, в котором фрау Бендер ухаживала за младенцами, обанкротился. Священник, возглавлявший его, занялся биржевыми спекуляциями и прогорел на них. Фрау Бендер уволили, не выплатив ей жалованья за два месяца.
– Она нашла себе другую работу? – спросил я, не подумав.
Фрау Залевски только посмотрела на меня.
– Ну да, конечно не нашла, – сказал я.
– Я ей говорю: оставайтесь здесь, с платой за квартиру успеется. Но она не захотела.
– Бедные люди в большинстве случаев честны, – сказал я. – Кто поселится в ее комнате?
– Хассе. Она им обойдется дешевле. – А с их прежней комнатой что будет?
Она пожала плечами:
– Посмотрим. Больших надежд на новых квартирантов у меня нет.
– Когда она освободится?
– Завтра. Хассе уже переезжают.
Мне вдруг пришла в голову мысль.
– А сколько стоит эта комната? – спросил я.
– Семьдесят марок.
– Слишком дорого.
– По утрам кофе, две булочки и большая порция масла.
– Тогда это тем более дорого. От кофе, который готовит Фрида, я отказываюсь. Вычтите стоимость завтраков. Пятьдесят марок, и ни пфеннига больше.
– А вы разве хотите ее снять? – спросила фрау Залевски.
– Может быть.
Я пошел в свою комнату и внимательно осмотрел дверь, соединявшую ее с комнатой Хассе. Пат в пансионе фрау Залевски! Нет, это плохо придумано. И все же я постучался к Хассе.
В полупустой комнате перед зеркалом сидела фрау Хассе и пудрилась. На ней была шляпа.
Я поздоровался с ней, разглядывая комнату. Оказалось, что она больше, чем я думал. Теперь, когда часть мебели вынесли, это было особенно заметно. Одноцветные светлые обои почти новые, двери и окна свежевыкрашены; к тому же, очень большой и приятный балкон.
– Вероятно, вы уже знаете о его новой выдумке, – сказала фрау Хассе. – Я должна переселиться в комнату напротив, где жила эта знаменитая особа! Какой позор.
– Позор? – спросил я.
– Да, позор, – продолжала она взволнованно. – Вы ведь знаете, что мы не переваривали друг друга, а теперь Хассе заставляет меня жить в ее комнате без балкона и с одним окном. И все только потому, что это дешевле! Представляете себе, как она торжествует в своем доме призрения!
– Не думаю, чтобы она торжествовала!
– Нет, торжествует, эта так называемая нянечка, ухаживающая за младенцами, смиренная голубица, прошедшая сквозь все огни и воды! А тут еще рядом эта кокотка, эта Эрна Бениг! И кошачий запах!
Я изумленно взглянул на нее. Голубица, прошедшая сквозь огни и воды! Как это странно: люди находят подлинно свежие и образные выражения только когда ругаются. Вечными и неизменными остаются слова любви, но как пестра и разнообразна шкала ругательств!
– А ведь кошки очень чистоплотные и красивые животные, – сказал я. – Кстати, я только что заходил в эту комнату. Там не пахнет кошками.
– Да? – враждебно воскликнула фрау Хассе и поправила шляпку. – Это, вероятно, зависит от обоняния. Но я и но подумаю заниматься этим переездом, пальцем не шевельну! Пускай себе сам перетаскивает мебель! Пойду погуляю! Хоть это хочу себе позволить при такой собачьей жизни!
Она встала. Ее расплывшееся лицо дрожало от бешенства, и с него осыпалась пудра. Я заметил, что она очень ярко накрасила губы и вообще расфуфырилась вовсю. Когда она прошла мимо меня, шурша платьем, от нее пахло, как от целого парфюмерного магазина.
Я озадаченно поглядел ей вслед. Потом опять подробно осмотрел комнату, прикидывая, как бы получше расставить мебель Пат. Но сразу же отбросил эти мысли. Пат здесь, всегда здесь, всегда со мной, – этого я не мог себе представить! Будь она здорова, мне такая мысль вообще бы в голову не пришла. Ну, а если все-таки… Я отворил дверь на балкон и измерил его, но одумался, покачал головой и вернулся к себе.
Когда я вошел к Пат, она еще спала. Я тихонько опустился в кресло у кровати, но она тут же проснулась.
– Жаль, я тебя разбудил, – сказал я.
– Ты все время был здесь? – спросила она.
– Нет. Только сейчас вернулся.
Она потянулась и прижалась лицом к моей руке:
– Это хорошо. Не люблю, чтобы на меня смотрели, когда я сплю!
– Это я понимаю. И я не люблю. Я и не собирался подглядывать за тобой. Просто не хотел будить. Не поспать ли тебе еще немного? – Нет, я хорошо выспалась. Сейчас встану. Пока она одевалась, я вышел в соседнюю комнату. На улице становилось темно. Из полуоткрытого окна напротив доносились квакающие звуки военного марша. У патефона хлопотал лысый мужчина в подтяжках. Окончив крутить ручку, он принялся ходить взад и вперед по комнате, выполняя в такт музыке вольные движения. Его лысина сияла в полумраке, как взволнованная луна. Я равнодушно наблюдал за ним. Меня охватило чувство пустоты и печали.
Вошла Пат. Она была прекрасна и свежа. От утомления и следа не осталось.
– Ты блестяще выглядишь, – удивленно сказал я.
– Я и чувствую себя хорошо, Робби. Как будто проспала целую ночь. У меня все быстро меняется.
– Да, видит бог. Иногда так быстро, что и не уследить.
Она прислонилась к моему плечу и посмотрела на меня:
– Слишком быстро, Робби?
– Нет. Просто я очень медлительный человек. Правда, я часто бываю не в меру медлительным, Пат? Она улыбнулась:
– Что медленно – то прочно. А что прочно – хорошо.
– Я прочен, как пробка на воде.
Она покачала головой:
– Ты гораздо прочнее, чем тебе кажется. Ты вообще не знаешь, какой ты. Я редко встречала людей, которые бы так сильно заблуждались относительно себя, как ты.
Я отпустил ее.
– Да, любимый, – сказала она и кивнула головой, – это действительно так. А теперь пойдем ужинать.
– Куда же мы пойдем? – спросил я.
– К Альфонсу. Я должна увидеть все это опять. Мне кажется, будто я уезжала на целую вечность.
– Хорошо! – сказал я. – А аппетит у тебя соответствующий! К Альфонсу надо приходить очень голодными.
Она рассмеялась:
– У меня зверский аппетит.
– Тогда пошли!
Я вдруг очень обрадовался.
Наше появление у Альфонса оказалось сплошным триумфом. Он поздоровался с нами, тут же исчез и вскоре вернулся в белом воротничке и зеленом в крапинку галстуке. Даже ради германского кайзера он бы так не вырядился. Он и сам немного растерялся от этих неслыханных признаков декаданса.
– Итак, Альфонс, что у вас сегодня хорошего? – спросила Пат и положила руки на стол.
Альфонс осклабился, чуть открыл рот и прищурил глаза:
– Вам повезло! Сегодня есть раки!
Он отступил на шаг, чтобы посмотреть, какую это вызвало реакцию. Мы, разумеется, были потрясены.
– И, вдобавок, найдется молодое мозельское вино, – восхищенно прошептал он и отошел еще на шаг. В ответ раздались бурные аплодисменты, они послышались и в дверях. Там стоял последний романтик с всклокоченной желтой копной волос, с опаленным носом и, широко улыбаясь, тоже хлопал в ладоши.
– Готтфрид! – вскричал Альфонс. – Ты? Лично? Какой день! Дай прижать тебя к груди!
– Сейчас ты получишь удовольствие, – сказал я Пат. Они бросились друг другу в объятия. Альфонс хлопал Ленца по спине так, что звенело, как в кузне.
– Ганс, – крикнул он затем кельнеру, – принеси нам «Наполеон»!
Он потащил Готтфрида к стойке. Кельнер принес большую запыленную бутылку. Альфонс налил две рюмки:
– Будь здоров, Готтфрид, свинья ты жареная, черт бы тебя побрал!
– Будь здоров, Альфонс, старый каторжник!
Оба выпили залпом свои рюмки.
– Первоклассно! – сказал Готтфрид. – Коньяк для мадонн!
– Просто стыдно пить его так! – подтвердил Альфонс.
– А как же пить его медленно, когда так радуешься! Давай выпьем еще по одной! – Ленц налил снова и поднял рюмку. – Ну ты, проклятая, неверная тыква! – зауохотал он. – Мой любимый старый Альфонс!
У Альфонса навернулись слезы на глаза. – Еще по одной, Готтфрид! – сказал он, сильно волнуясь.
– Всегда готов! – Ленц подал ему рюмку. – От такого коньяка я откажусь не раньше, чем буду валяться на полу и не смогу поднять головы!
– Хорошо сказано! – Альфонс налил по третьей. Чуть задыхаясь, Ленц вернулся к столику. Он вынул часы:
– Без десяти восемь ситроэн подкатил к мастерской. Что вы на это скажете?
– Рекорд, – ответила Пат. – Да здравствует Юпп! Я ему тоже подарю коробку сигарет.
– А ты за это получишь лишнюю порцию раков! – заявил Альфонс, не отступавший ни на шаг от Готтфрида. Потом он роздал нам какие-то скатерки. – Снимайте пиджаки и повяжите эти штуки вокруг шеи. Дама не будет возражать, не так ли?
– Считаю это даже необходимым, – сказала Пат. Альфонс обрадованно кивнул головой:
– Вы разумная женщина, я знаю. Раки нужно есть с вдохновением, не боясь испачкаться. – Он широко улыбнулся. – Вам я, конечно, дам нечто поэлегантнее.
Кельнер Ганс принес белоснежный кухонный халат. Альфонс развернул его и помог Пат облачиться.
– Очень вам идет, – сказал он одобрительно.
– Крепко, крепко! – ответила она смеясь.
– Мне приятно, что вы это запомнили, – сказал Альфонс, тая от удовольствия.
– Душу мне согреваете.
– Альфонс! – Готтфрид завязал скатерку на затылке так, что кончики торчали далеко в стороны. – Пока что все здесь напоминает салон для бритья.
– Сейчас все изменится. Но сперва немного искусства.
Альфонс подошел к патефону. Вскоре загремел хор пилигримов из «Тангейзера». Мы слушали и молчали.
Едва умолк последний звук, как отворилась дверь из кухни и вошел кельнер Ганс, неся миску величиной с детскую ванну. Она была полна дымящихся раков. Кряхтя от натуги, он поставил ее на стол.
– Принеси салфетку и для меня, – сказал Альфонс.
– Ты будешь есть с нами? Золотко ты мое! – воскликнул Ленц. – Какая честь!
– Если дама не возражает. – Напротив, Альфонс!
Пат подвинулась, и он сел возле нее.
– Хорошо, что я сижу рядом с вами, – сказал он чуть растерянно. – Дело в том, что я расправляюсь с ними довольно быстро, а для дамы это весьма скучное занятие.
Он выхватил из миски рака и с чудовищной быстротой стал разделывать его для Пат. Он действовал своими огромными ручищами так ловко и изящно, что Пат оставалось только брать аппетитные куски, протягиваемые ей на вилке, и съедать их.
– Вкусно? – спросил он.
– Роскошно! – Она подняла бокал. – За вас, Альфонс.
Альфонс торжественно чокнулся с ней и медленно выпил свой бокал. Я посмотрел на нее. Мне не хотелось, чтобы она пила спиртное. Она почувствовала мой взгляд.
– За тебя, Робби, – сказала она.
Она сияла очарованием и радостью.
– За тебя, Пат, – сказал я и выпил.
– Ну, не чудесно ли здесь? – спросила она, все еще глядя на меня.
– Изумительно! – Я снова налил себе. – Салют, Пат! Ее лицо просветлело:
– Салют, Робби! Салют, Готтфрид!
Мы выпили.
– Доброе вино! – сказал Ленц.
– Прошлогодний «Граахский Абтсберг», – объяснил Альфонс. – Рад; что ты оценил его!
Он взял другого рака и протянул Пат раскрытую клешню.
Она отказалась:
– Съешьте его сами, Альфонс, а то вам ничего не достанется.
– Потом. Я ем быстрее всех вас. Наверстаю.
– Ну, хорошо. – Она взяла клешню. Альфонс таял от удовольствия и продолжал угощать ее. Казалось, что старая огромная сова кормит птенчика в гнезде.
Перед уходом мы выпили еще по рюмке «Наполеона». Потом стали прощаться с Альфонсом. Пат была счастлива. – Было чудесно! – сказала она, протягивая Альфонсу руку. – Я вам очень благодарна, Альфонс. Правда, все было чудесно!
Альфонс что-то пробормотал и поцеловал ей руку. Ленц так удивился, что глаза у него полезли на лоб.
– Приходите поскорее опять, – сказал Альфонс. – И ты тоже, Готтфрид.
На улице под фонарем стоял наш маленький, всеми покинутый ситроэн.
– О! – воскликнула Пат. – Ее лицо исказила судорога.
– После сегодняшнего пробега я окрестил его Геркулесом! – Готтфрид распахнул дверцу. – Отвезти вас домой?
– Нет, – сказала Пат.
– Я так и думал. Куда же нам поехать?
– В бар. Или не стоит, Робби? – Она повернулась ко мне.
– Конечно, – сказал я. – Конечно, мы еще поедем в бар.
Мы не спеша поехали по улицам. Был теплый и ясный вечер. На тротуарах перед кафе сидели люди. Доносилась музыка. Пат сидела возле меня. Вдруг я подумал – не может она быть больна. От этой мысли меня обдало жаром. Какую-то минуту я считал ее совсем здоровой.
В баре мы застали Фердинанда и Валентина. Фердинанд был в отличном настроении. Он встал и пошел навстречу Пат:
– Диана, вернувшаяся из лесов под родную сень…
Она улыбнулась. Он обнял ее за плечи:
– Смуглая отважная охотница с серебряным луком! Что будем пить?
Готтфрид отстранил руку Фердинанда.
– Патетические люди всегда бестактны, – сказал он. – Даму сопровождают двое мужчин. Ты, кажется, не заметил этого, старый зубр!
– Романтики – всего лишь свита. Они могут следовать, но не сопровождать, – невозмутимо возразил Грау.
Ленц усмехнулся и обратился к Пат:
– Сейчас я вам приготовлю особую смесь. Коктейль «колибри», бразильский рецепт.
Он подошел к стойке, долго смешивал разные напитки и наконец принес коктейль. – Нравится? – спросил он Пат.
– Для Бразилии слабовато, – ответила Пат.
Готтфрид рассмеялся:
– Между тем очень крепкая штука. Замешано на роме и водке.
Я сразу увидел, что там нет ни рома, ни водки.
Готтфрид смешал фруктовый, лимонный и томатный соки и, может быть, добавил каплю «Ангостура». Безалкогольный коктейль. Но Пат, к счастью, ничего не поняла.
Ей подали три больших коктейля «колибри», и она радовалась, что с ней не обращаются, как с больной. Через час мы вышли. В баре остался только Валентин. Об этом позаботился Ленц. Он посадил Фердинанда в ситроэн и уехал. Таким образом, Пат не могла подумать, что мы уходим раньше других. Все это было очень трогательно, во мне стало на минуту страшно тяжело.
Пат взяла меня под руку. Она шла рядом своей грациозной, гибкой походкой, я ощущал тепло ее руки, видел, как по ее оживленному лицу скользили отсветы фонарей, – нет, я не мог понять, что она больна, я понимал это только днем, но не вечером, когда жизнь становилась нежнее и теплее и так много обещала…
– Зайдем еще ненадолго ко мне? – спросил я.