Тень горы читать онлайн

Он прислонился к дверному косяку, но встречаться со мной взглядом избегал.
– Я договорился повидаться с ней, чтобы купить кое-какие ювелирные изделия. Это единственный способ увидеть ее. Бенисия девушка труднодоступная. Она усадила меня на ковер в этой древней квартире, где занимается бизнесом. А разговаривала она со мной в никабе[90].
– В полностью закрытом или только в черной маске?
– Только в маске. А глаза у нее – это что-то.
– Она мусульманка?
– Нет. Я спросил ее, и она сказала нет. Ей просто нравится никаб. Да это и не настоящий никаб вовсе. Это скорее черные очки во все лицо, оставляющие незакрытыми только глаза. Ей, наверно, сделали его на заказ. Но глаза, старик, – это что-то, – повторил он.
– Персонаж под маской. Карла будет в восторге.
– Да, старик, глаза у нее…
– Успокойся, Навин. Как проходил разговор с Бенисией?
– Я накупил у нее раджастханских украшений, чтобы показать свои честные намерения, а затем объяснил ей ситуацию. Она согласилась, но выдвинула условие.
– Ну да, как же без условий.
– Я должен прийти к ней на свидание.
– Если ты выиграешь или если проиграешь?
– Если выиграю, проиграю или если будет ничья.
– Ты шутишь?
– Да нет.
– Черт побери, Дива вряд ли будет в восторге оттого, что ты пойдешь на свидание к женщине-загадке, которая водит винтажный мотоцикл в триста пятьдесят кубов быстрее всех в Бомбее.
– Всех, кроме меня, – сказал Навин. – Я тренировался, Лин, я быстро езжу.
– Тебе придется ехать очень быстро, когда Дива узнает о свидании.
– Что делать? Мы договорились.
– Дива точно взгреет твою задницу за это, но зато ты пополняешь копилку авантюрных историй, которые собирает Дидье. Он будет вне себя от радости, когда узнает об этом.
– Он уже знает. Все знают… кроме Дивы. Я думал, ты знаешь тоже.
Я не знал. Никто не сказал мне. Я почему-то оказался вне дружеского круга, который сам же помогал сколотить.
– А где гонка проводится?
– От «Эйр Индии» по Марин-драйв, Педдер-роуд и обратно. Три круга.
– Где вы делаете поворот на Педдер-роуд?
– У последнего светофора перед баром «Хаджи Али».
– И когда это состоится?
– В полночь.
– Ух, как это понравится копам!
– Копы помогают нам, обеспечивают безопасность движения. Мы так благодарны им за, скажем так, сотрудничество, что даже согласились на их цену, а цена немаленькая. Нам так или иначе пришлось бы обращаться к ним, потому что нам нужны полицейские рации. В это вложена куча денег.
– В том числе моих, – рассмеялся я.
– Знаешь, – произнес он растерянно, – в тот момент в голове у меня была только эта гонка, и я даже не подумал о том, как отнесется Дива к моему свиданию с Бенисией.
– Какой бы ни был момент, это не оправдание, Навин.
– Если бы это была прежняя Дива, которая так и норовила врезать мне, ничего такого не случилось бы.
– Приведи с собой на свидание новую Диву. Вдруг она понравится Бенисии. А Дива к тому же любит украшения.
– Бенисия имеет в виду не такое свидание.
– Откуда ты знаешь?
– По ее глазам, – сказал он. – Она была… Она так сделала… Если бы ты был там, ты бы понял. У нее на уме было не просто свидание.
– И ты пошел на это.
– Я же сказал, у меня котелок плохо варил.
– Откажись от пари.
– Как я могу? Столько людей поставили деньги на эту гонку. Я должен сделать все, что в моих силах.
– Ну, в таком случае, придя на свидание, скажи Бенисии, что ты любишь другую девушку. Скажи ей это хотя бы тогда, раз ты не сделал этого, когда она предложила тебе не просто свидание сквозь свои очки-никаб.
– Я чувствую себя погано, – сказал он.
– Вот это ни к чему. Выиграй гонку и поступи как надо.
Неожиданно Навин стиснул меня в объятиях, едва не повалив. Ощущение было такое, будто я стою по грудь в воде и борюсь со стремительным течением.
Он выскочил из комнаты, крикнув:
– До встречи на гонке!
Он ринулся вниз по лестнице.
– Подожди! – крикнул я.
Он взбежал наверх.
– Эта девушка, подруга Винсона, Ранвей, она…
– Да, знаю, – ответил он, стоя на одной ноге и приподняв другую, как олень, приготовившийся ускакать. – Я говорил с Винсоном. Он у Дидье в офисе.
– Она и мой друг тоже. Если будешь ее искать, имеет смысл начать со всяких духовных учреждений.
– О’кей. Понял. Что-нибудь еще?
– Нет. Беги.
Он скатился по лестнице.
В этот момент мне почему-то захотелось закрыть дверь, запереть ее на все замки, почистить пистолет, наточить ножи, написать что-нибудь стоящее и напиться до чертиков, чтобы не ходить на гонку. И мне совсем не хотелось вникать в подробности чужих любовных драм.
Я встал, чтобы закрыть дверь, но тут на пороге возник Винсон:
– У тебя есть минутка?
– Старик, у кого ж ее нет? И кто же не знает, что понадобится гораздо больше? Так что оставь у дверей свою пассивную агрессивность, умаляющую твое достоинство, заходи, пристрой свой каркас на тахте Олега, выпей пива и расскажи мне, что тебя беспокоит – или что беспокоит Олега, если ты предпочитаешь угадывать чужие мысли.
– Ты типа не в настроении, – заметил он, садясь.
Я кинул ему банку пива.
– Симпатичная тахта, – сказал он. – А кто такой Олег?
– Давай рассказывай, с чем пришел.
Винсон начал говорить о девушке с Севера, у которой в глазах были льдинки. Он винил себя в том, что слишком опекает ее и сковывает ее свободу, что плохо раскрывает свои чувства к ней и вообще все делает плохо.
– Это ты скован, – сказал я.
– Я скован?
– Да. Ты прикован к тому, что ты делаешь. А она свободна, как птичка.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Я не хочу обсуждать Ранвей, – ответил я, – в ее отсутствие. Но по моему мнению, она чувствительная натура и что-то в ней противится тому, что ты делаешь. Не забывай, ее друг умер от героина.
– Но я не употребляю героина.
– Зато прекрасно торгуешь наркотой.
– Я не делал этого при ней, – оправдывался он. – Она не имеет представления, чем я занимаюсь.
– Я плохо знаю Ранвей, но все же думаю, ей небезразлично, что ты делаешь. Не знаю, конечно, Винсон, но мне кажется, что тебе, возможно, придется делать выбор между этой девушкой и деньгами.
– Но, понимаешь, Лин, без тех денег, которые зарабатываю на этом, я не смогу жить так же, как прежде. Я привык типа ни в чем себе не отказывать.
– Живи скромнее.
– Но Ранвей…
– Ранвей будет этому только рада – если ты оставишь свою служанку. Ей нравится твоя служанка.
– Ее еще надо найти.
– Ты найдешь ее. Или она сама найдет тебя. Она умная девушка и сильнее, чем кажется. С ней все будет как надо.
– Спасибо, Лин, – сказал он, поднимаясь.
– За что?
– За то, что не держишь меня за дурака из-за того, что я придаю этому такое значение, слишком люблю ее. Копы считают, что я свихнулся.
– Копы считают свихнувшимся всякого, кто по доброй воле переступает порог их участка, и имеют на то основания.
– Как ты думаешь, она вернется ко мне?
– Может вернуться, если ты бросишь заниматься наркотой.
Он медленно спустился по лестнице, обескураженно качая головой.
Вера – безоговорочная любовь, а любовь – безоговорочная вера. Винсон, Навин и я были влюблены, но не жили с женщинами, которых мы любили. А вера – дерево, не дающее тени. Я надеялся, что Винсону повезет и что Ранвей хочет, чтобы он ее нашел. Я надеялся, что Дива придаст Навину уверенности. И я надеялся, что планы Карлы, какими бы они ни были, не разрушат того, чего нам почти удалось достичь.
Глава 65
Я уже совсем было закрыл дверь, но тут за дверью появился Дидье и распахнул ее.
– У меня проблема, – заявил он, опускаясь на тахту.
– Наверное, мне надо сдавать тахту напрокат за приличную плату. Она трудится больше, чем я.
– Сегодня вечером будет бал, – сказал он.
– Иди ты.
– Костюмированный.
– Я собираюсь запереть дверь, Дидье.
– В лучшей костюмерной я нашел только два костюма. Я оставил оба за собой, но не могу решить, какой больше подходит.
– А что за костюмы?
– Гладиатор и балерина.
– Не вижу проблемы.
– Ты не видишь, в чем проблема? В том, что Дидье с успехом справится как с той, так и с другой ролью, и выбрать что-то одно невозможно.
– Понятно.
– Что мне делать, Лин?
Я решил использовать энергию тахты Олега.
– А почему бы тебе не одеться гладиатором до пояса, а ниже пояса балериной? Будешь гладериной.
– Гладерина! – воскликнул он, кидаясь к двери. – Надо срочно примерить.
Он спустился по лестнице, а я наконец закрыл дверь – на время. Но это не принесло мне успокоения. Я не люблю закрытых дверей, нигде и никогда не любил. В ночных кошмарах я постоянно стучусь в закрытые двери.
Я уселся в кресло, но обнаружил, что писать не могу. Стоило мне слишком долго задержать взгляд на дверях, и я оказывался в камере.
Каждый удар, нанесенный прикованному человеку, каждая инъекция транквилизатора тому, кто возмущается, каждое подавление воли электрошоком – это надругательство над той личностью, какой человеку суждено стать. Время – соединительная ткань, мембрана, которую можно повредить. Оно залечивает не все раны, оно само ранит. Все раны можно залечить только любовью и прощением.
Ненависть неизбежно оставляет пятно на покрове, под которым ее прячут. Но иногда это не твоя ненависть. Иногда, если ты прикован, ненависть, которую в тебя вколачивают, принадлежит другому человеку, она взращена в другом сердце, и забыть ее труднее, чем заживающие телесные раны.
Даже если мы сумеем когда-нибудь сплести нечто из нитей любви и веры, которые попадаются нам по пути, на коже останется шрам от того, что невозможно забыть, – от вчерашнего дня, возникающего у тебя перед глазами, когда смотришь на закрытую дверь.
Я был какое-то время блудным сыном, отдалялся от друзей, от любви, запирал на ключ воспоминания о страхе, гневе, непокорности, тюремном бунте, горящей часовне, вооруженных охранниках, о людях, предпочитающих умереть, нежели терпеть это еще хоть один день, точно так же как я был готов умереть, стоя на стене, но вырвался на свободу.
Время тоже умрет, как и все мы, когда умрет и будет заново рождена Вселенная. Время живое, как и мы, оно рождается, проживает свой срок и исчезает. Время имеет сердце, но его биение не совпадает с нашим, как бы мы ни жертвовали собой ради этого. Нам Время не нужно, это оно нуждается в нас. Ему тоже нужна компания.
Я отвел взгляд от двери и оказался в полях Карлы, в озерах Карлы, прибрежных зарослях Карлы, облаках Карлы и ее грозах, разрывающих все на части; и, когда я попал туда, я написал стихи о Карле и о Времени, я отвоевывал их, поставив на кон любовь.
Ничего хорошего у меня не получилось. Но я все же оставил закладку на странице, закрывая тетрадь, потому что иногда лучшие стихи складываются из того, что сначала не получается. Я вышел на балкон и выкурил один из косяков Дидье.
Перекресток внизу был практически пуст. Летавшие весь день с остервенелым жужжанием автонасекомые попрятались на ночь по своим норам. Мне пора было совершить последний в этот день круг. До состязания Навина с Бенисией оставалось уже недолго. Но я не хотел никуда двигаться.
Карла, Дидье, Навин, Дива, Винсон, зодиакальные Джорджи, Кавита. Я не понимал, что происходит с ними. Все слишком быстро менялось, все было неопределенно; у меня все чаще возникало чувство, что я нахожусь не с той стороны стены, с какой надо, а саму стену я даже не видел.
Я запутался во всей этой неразберихе. Весь вечер я давал советы другим, но кто бы дал совет мне? Все, что я мог, – это, подчиняясь инстинкту, побудить Карлу сделать выбор раз и навсегда: жить со мной в каком-нибудь другом месте или жить в Бомбее без меня.
Чем бы она ни занималась в Бомбее, я в этом не участвовал, но чувствовал, что надо бы. Если бы она не захотела уехать со мной сейчас, я был готов уехать один и ждать ее где-нибудь. Я знал, что она будет на гонке, и решил тоже пойти туда. Мне надо было поговорить с ней, даже если мы не скажем друг другу ничего, кроме «до свидания».
Когда все твои жизненные планы сводятся к тому, чтобы как можно быстрее убраться из города, когда твое сердце слишком долго ждет истины, а душа слишком долго ждет новой песни, то бывает, что Судьба ударяет по земле священным жезлом и дорогу тебе преграждает пожар.
Мимо меня на головокружительной скорости пронеслось несколько автомобилей. Люди Хусейна и «скорпионы» летели в противоположных направлениях. Ко мне приближался мотоциклист. У его мотоцикла был очень высокий руль, и я еще издали узнал его. Это был Рави.
Я поставил свой байк на боковой упор и помахал Рави, чтобы он остановился.
– Что случилось?
– Пожар в доме Кадербхая, – бросил он, подъехав.
– В его особняке?
– Да.
– Что с Назиром и Тариком?
– Неизвестно. Говорят, что пытаются спасти мечеть, а больше я ничего не слышал. Пробраться туда можно разве что на мотоцикле. На Мохаммед-Али-роуд вроде бы пробка. Отсидись лучше сегодня дома, Лин.
Пожар в доме Кадербхая.
Перед моими глазами возник мальчик, который сидел на царском троне, склонив голову к плечу и поддерживая лоб длинными пальцами. А также мой поседевший афганский друг Назир, чье лицо было освещено внутренним светом утренней молитвы.
У меня словно вырвали что-то из груди; что-то, бывшее прежде моим, растаяло в воздухе, а внутри образовалась пустота. Я чувствовал, как любовь вытекает из меня, как будто несчастье перерезало мне вену. И я испугался за всех нас.
Рави двинулся дальше; я завел мотоцикл и поехал за ним.
В те годы зов смерти звучал во мне иногда очень громко, борясь с волей к жизни. Сердце мое было кораблем в океане, и я, забравшись на мачту страха, открывал объятия буре, порывая с миром.
Глава 66
Рави ехал быстро, но я не отставал от него. Мохаммед-Али-роуд напоминает драконий хребет, и мы без помех миновали его кончик, но затем натолкнулись на пробку из легковых и грузовых автомобилей и автобусов, стоявших с выключенными двигателями.
Пришлось пробираться по тротуару, запруженному народом. Я был рад, что Рави едет впереди и прокладывает путь сквозь толпу. Он двигался со скоростью пешехода, умудряясь не повредить ничьих ног или рук и объезжать детей. Он все время повторял, как заклинание, только одно слово: «Кадербхай!» – и люди, услышав его, расступались.
Мафия, созданная Кадербхаем, послужила ядром Компании Санджая, и от нее же отпочковалась Компания Вишну, но когда разгорелся кровавый пожар, то лишь имя Кадербхая обладало силой, которая воздействовала на инстинкты и рассекала волны спешивших людей.
Я боялся, что отстану от Рави и буду затерт в толпе, поэтому держался вплотную за ним и несколько раз врезался в крыло его мотоцикла. Он при этом тихонько сигналил, призывая меня к спокойствию, и продолжал выкрикивать имя, которое все помнили:
– Кадербхай!