Тень горы читать онлайн

– Привет! Тебя как зовут?
Тропинка сбегала к океану с холма, откуда открывался вид на трущобы, дырявым плащом накрывшие благоуханное побережье залива, усеянное сверкающими особняками богачей.
– Ни фига себе, – выдохнула Дива.
Трущобы жили своей, особой ночной жизнью. В лачугах горели тусклые керосиновые лампы, не было ни электричества, ни водопровода. По узким улочкам между кучами мусора сновали полчища черных крыс. Пахло керосином, каленым горчичным маслом и благовониями, соленым ветром, едким мылом, честным пóтом, лошадьми, козами, кошками, обезьянами и змеями – все эти запахи лавиной обрушились на Диву, пока мы при свете факела пробирались к жилищу Джонни Сигара.
Дива, крепко вцепившись в руку Навина, удивленно таращила глаза, однако каблучки ее уверенно стучали по неровной тропке, а в складках сжатых губ пряталась решимость.
Джонни Сигар, в своем лучшем наряде, терпеливо дожидался нашего появления у входа в дом.
– Добро пожаловать, Ану. – Он поклонился Диве, почтительно сложив ладони. – Меня зовут Джонни Сигар. Я буду звать тебя Ану – ты моя двоюродная сестра, приехала из Лондона в гости.
– Хорошо, – с запинкой ответила Дива.
– А чтобы тебя поменьше расспрашивали, я всех предупредил, что у тебя с головой не в порядке, – добавил Джонни. – Ну, чтобы объяснить твой вспыльчивый нрав.
– У меня вспыльчивый нрав?
– Так ведь Шантарам сказал…
– Ах, Шантарам сказал!
– А еще я всем объяснил, что тебя будут искать, потому что ты кое-что украла, поэтому твое пребывание здесь надо скрывать.
– Понятно, – протянула Дива.
– Еще бы не понятно, – улыбнулся Джонни. – Здесь для воров самое надежное убежище, ну, если не считать парламента.
– Это радует, – с улыбкой заметила Дива.
– Тут вообще часто всякие знаменитости скрываются. Однажды к нам пришел известный игрок в крикет, не буду называть его имени, но мы с ним как-то сыграть решили, так он мне рассказал, что…
– Джонни, заткнись! – воскликнула его жена Сита, появляясь в дверях. Алое с золотом сари вздувалось парусами вокруг стройной фигурки.
– Да ты ведь не знаешь, о чем я, – обиженно заметил Джонни.
– Все равно заткнись, – оборвала его она. – И не приставай к бедной девочке.
Сита с двумя подругами увели Диву в хижину неподалеку. Навин и Дидье направились следом.
Я вопросительно взглянул на Джонни:
– Ты с нами пойдешь?
– Пусть там Сита сама пока…
– Вы что, поссорились? – не подумав, брякнул я.
– Ох, ты не представляешь, как она меня достала! – вздохнул он, откидывая со лба густые темные пряди.
– Знаешь, я сейчас косячков наверчу для Дивы – ей сегодня не одеяла нужны, а травка, чтобы успокоиться. Пойдем в дом, я делом займусь, а ты мне все расскажешь.
Он и рассказал. За полчаса я узнал о Сите гораздо больше, чем постороннему мужчине следует знать о жене друга. Из чувства справедливости я старался взглянуть на вещи ее глазами, но Джонни расстроился еще сильнее.
В ходе долгих объяснений выяснилось, что гнев Ситы и все связанные с этим проблемы Джонни сводились к одному.
– Все дело в противозачаточных средствах, – вздохнул я, сворачивая косячки, с которых Диве следовало начать курс обучения жизни в трущобах.
– Как это? – удивился Джонни.
– Твоя жена хочет ребенка, а ты не хочешь, – объяснил я.
– Так у меня сейчас самое лучшее противозачаточное средство – я уже полгода с ней не сплю.
– Это не противозачаточное, а противоестественное средство. Поэтому она и недовольна.
– Понимаешь, Сита считает, что секс нужен для того, чтобы зачинать детей. А я считаю, что секс – не только для этого, но и для удовольствия. Ну, иногда. А она отказывается от противозачаточных средств. Я с ней как-то раз о презервативах заговорил, так она меня извращенцем обозвала.
– Сурово.
– И что теперь делать? Она же у меня красавица, сам видел, на?
Сита, названная именем милостивой красавицы-богини, обычно вела себя добросердечно, как своя небесная тезка, однако изредка могла и полыхнуть божественным гневом. Я сворачивал косяки и пытался отыскать приемлемое решение проблемы.
– Можно поступить по-женски, – сказал я. – Откровенно с ней поговорить.
– Нет, это слишком опасно, – ответил Джонни.
– Значит, надо поступить по-мужски.
– Это как? – спросил он, недоверчиво сощурившись.
– Дождаться, пока она сама не изменит своего мнения.
– Лучше я поступлю по-мужски, – заявил Джонни, хлопнув ладонью по столешнице. – Это безопаснее, чем откровенный разговор.
– А вот в этом я не уверен, – сказал я, собирая свернутые косяки. – Женщины обладают воистину сверхъестественным умением узнавать, о чем думают мужчины. Так что рано или поздно придется тебе делать то, чего ей хочется.
– Еще бы, – буркнул он. – Они всегда так с нами поступают.
– Как?
– Ну, на время превращают нас в женщин. Лин, это жестоко. С женщинами разговаривать страшно, а мужчины страшного боятся. Когда мужчинам страшно, они сразу лезут в драку.
– Кстати, о страшном. Пойдем глянем, как там Дива устроилась.
Диву плотным кольцом обступили девочки-подростки, которым давно было пора спать, и восторженно расспрашивали ее о нарядах и о вещах в рюкзаке Навина.
Джонни и Сита уложили на земляной пол лачуги синее клеенчатое полотнище, а поверх расстелили лоскутные одеяла. В уголке примостился пузатый глиняный горшок для воды, накрытый алюминиевой тарелкой, и перевернутый вверх дном стакан. Воды в горшке должно было хватить на целый день – и для питья, и для готовки, и для мытья посуды. В другом углу стояла керосиновая плитка с двумя конфорками. В железном шкафчике на тонких высоких ножках хранились две железные сковороды, немудреные съестные припасы и пакет молока. Еще один железный шкафчик с тремя полками предназначался для одежды. На нем красовалась керосиновая лампа, заливая тусклым светом лица и углы. С одной из бамбуковых подпорок свисали искусственные цветы. Больше в комнате ничего не было. Сама лачуга представляла собой бамбуковый остов с камышовыми циновками вместо стен и отрезом черной клеенки вместо крыши. Щели между циновками были заткнуты смятыми газетами. Клеенчатый потолок нависал так низко, что мне пришлось пригнуться. В подобной лачуге я провел немало времени и помнил, как в летние дни задыхался в адской духоте, а от жары по телу ручьями струился липкий пот, будто потоки ливня по листьям деревьев.
А сейчас изнеженная, избалованная Дива сидела на лоскутных одеялах в окружении девочек-нищенок. Нет, я ей не соврал: чем дольше живешь в трущобах, тем больше привыкаешь к такой жизни, но лишь после того, как это существование становится невыносимым: постоянная толчея, вечный гомон, недостаток воды, полчища крыс и вдобавок неотступный призрак голода и безнадежности.
Мне не хватило смелости сказать Диве, что привыкнуть к этому можно, только познав всю глубину черного, безысходного отчаяния. В тот миг я не догадывался, что этот день настанет для Дивы ровно через сутки.
– Я тебе гостинцы принес, – заявил я, протягивая горсть косяков и бутылку местного рома.
– Настоящий джентльмен, – улыбнулась Дива. – Присаживайся, Шантарам. Мне тут объясняют, у кого именно надо смиренно просить позволения, чтобы сходить в туалет.
– Как-нибудь в другой раз, – сказал я. – Мне сейчас надо с Дидье и Навином поговорить. Ты пока ложись отдыхать, мы тут неподалеку посидим, тебя одну не оставим. Может, тебе еще что-то нужно?
– Нет, спасибо. Вот если бы отца сюда привести…
– Увы, это невозможно. – Я ободрительно улыбнулся ей. – Как только дела у него наладятся, Навин тебя к нему отвезет.
– Хорошо бы поскорее, – вздохнула Дива. – Знаешь, когда я этих девчонок увидала, подумала, что они могут свою диету моим подругам за большие деньги впарить. А потом сообразила, что они просто голодают. Неужели в наше время такое возможно?
– Так многие живут.
– Ничего, если я здесь недельку пробуду, то мы это исправим, – воскликнула она.
Одна из девчушек повторила слова Дивы на хинди, и все ее подружки обрадованно захлопали в ладоши.
– Вот видишь? Революция начинается с малого, – торжествующе объявила Дива.
В глазах ее вспыхнул прежний задорный огонек, но на лице явственно проступал страх, сковавший ей сердце. Дива, умная и сообразительная, не могла не понимать, что мы с Дидье и Навином не отправили бы ее в трущобы на целую неделю, если бы ей по-настоящему не грозила опасность. Разумеется, ей очень не хватало привычного домашнего уюта, друзей, вкусной еды, развлечений и заботливых слуг. Вдобавок ей казалось, что отец, препоручив Навину опеку над ней, сам от нее отвернулся.
Дива с напряженной, застывшей улыбкой болтала с девочками, но до дрожи, больше, чем за саму себя, волновалась за отца. Она, всю жизнь прожившая в родном городе, словно попала в чужую, незнакомую страну.
Я ушел в соседнюю хижину и устроился на ветхом синем коврике рядом с Дидье и Навином, которые увлеченно играли в покер.
– Сыграешь с нами, Лин? – предложил Дидье.
– Нет, спасибо, у меня сегодня мысли путаются, мне с такими игроками не справиться.
– Что ж, – снисходительно улыбнулся Дидье, – тогда я продолжу урок. Видишь ли, я учу Навина мошенничать по-честному.
– Честное мошенничество – это что-то новенькое.
– Мошенничать по-честному – это другое, – возмущенно поправил меня Дидье.
– А еще он учит меня шулеров на глаз определять, – добавил Навин. – Представляешь, оказывается, существует сто четыре способа мошенничать в карточной игре, по два для каждой игральной карты. Невероятно! Ему бы в университете преподавать.
– Карточное жульничество – обычные фокусы, – скромно заметил Дидье. – А фокусы – простое жульничество.
Я немного посидел, наблюдая за игрой и прихлебывая из фляжки Дидье. Для меня ночь тоже выдалась нелегкой, хотя, конечно, и не такой ужасающей, как для Дивы.
Медуза трущоб снова накрыла меня колышущимся куполом навязчивых воспоминаний и запахов нищеты. Я вернулся в колыбель человечества, в его утробу. Неподалеку надрывно закашлялся мужчина, вскрикнул во сне, потом раздался плач младенца, послышался тихий шепот на маратхи – где-то по соседству супруги волновались о невыплаченном долге. Над хижинами вился ароматный дым благовоний.
Сердце мое пыталось попасть в такт с биением двадцати пяти тысяч других сердец, дрожащих ритмичными размеренными волнами, будто огоньки множества светлячков, – но единения не происходило. Что-то в моей жизни – или в сердце – изменилось. Та часть моего существа, которая несколько лет назад с готовностью влилась в океан трущобного сознания, пропала без следа.
Сбежав из тюрьмы, я долго искал пристанище, скитался по деревням и городам в надежде, что в один прекрасный день обрету надежный приют, но вместо этого встретил Карлу – и нашел свою любовь. В то время я не догадывался, что, ища одно, мы неизменно обретаем и другое.
Я попрощался с Дидье и Навином, заглянул к Диве – она уже уснула среди своих новых подруг – и пошел прочь из трущоб, исполненный непонятной печали.
За мной увязалась бродячая собачонка, крутилась под ногами, забегала вперед и снова возвращалась ко мне, но, как только я уселся на мотоцикл, пристала к стае таких же беспризорных псов и издевательски завыла.
Я решил вернуться в гостиницу «Амритсар» и попробовать что-нибудь написать. На пустынной улице Козуэй мне встретился Аршан, отец Фарзада, условный глава трех семейств, занятых поисками сокровищ.
Сейчас Аршан не искал сокровища, а стоял у обочины, неотрывно глядя на здание полицейского участка Колабы. Я заложил крутой вираж, развернул байк и подъехал к Аршану:
– Привет! Как дела?
– Нормально, – рассеянно ответил он.
– Слушай, поздно уже. Да и район не самый спокойный. Тут на одном пятачке и банк, и полицейский участок, и дорогой универмаг.
Аршан улыбнулся, не отрывая взгляда от полицейского участка, и неопределенно произнес:
– Я тут кое-кого дожидаюсь.
– Да он уже не придет. Хочешь, я тебя домой отвезу? – предложил я.
– Нет, спасибо, все в порядке, Лин. Езжай куда ехал, – сказал он.
Пальцы его непроизвольно дрожали, на лице застыла гримаса боли.
– Нет, Аршан, я же вижу, тебе плохо, – настаивал я. – Лучше я тебя домой отвезу.
Он с усилием перевел взгляд на меня, тряхнул головой, поморгал и согласился. За всю дорогу он не произнес ни слова, лишь рассеянно попрощался со мной у самого порога дома.
Дверь открыл Фарзад и испуганно спросил отца:
– Что случилось? С тобой все в порядке?
– Не волнуйся, – выдохнул Аршан, опираясь на плечо сына.
– Лин, заходи, – с отчаянной храбростью пригласил меня Фарзад, хотя прекрасно понимал, что нарушает запрет Санджая на общение со мной.
– Спасибо, мне сейчас некогда. В другой раз пересечемся, – ответил я, не желая ему неприятностей.
В «Амритсаре» я поспешно разделся и встал под душ. Бедняжке Диве, привыкшей к роскошным пенным ваннам в отцовском особняке, в трущобах придется довольствоваться миской воды – да и мыться она будет не раздеваясь, как и другие девушки. Сердце щемило от жалости, но, одеваясь, я вспомнил, что рядом с ней всегда будет Навин. Интересно, как быстро ирландско-индийский сыщик осознает, что без памяти влюблен в Диву?
Я сделал себе бутерброд без хлеба – два ломтика пармезана, кусочек тунца, долька помидора и колечко лука, – выпил две бутылки пива и внимательно ознакомился с системой операций, составленной Дидье для действий на черном рынке. Многостраничные записи содержали подробные досье основных действующих лиц, предположительные суммы месячных прибылей, отмечалось жалованье работников и размеры выплаченных и полученных взяток. Закончив чтение, я отпихнул бумаги на край кровати и достал свой блокнот.
В рассказе, который я безуспешно пытался написать, речь шла о счастливых, добрых людях в счастливом, добром мире, совершающих счастливые, добрые дела. Мне хотелось написать рассказ о любви, своего рода счастливую сказку. Я перечитал первый абзац:
По отношению к истине влюбленных можно разделить на два типа – те, кто видит истину в любви, и те, кто открывает любовь в истине. Клеон Винтерс ни в чем и ни в ком не искал истины, потому что не верил в нее. И все же, когда он полюбил Шанассу, истина сама нашла его, и вся та ложь, в которой он себя уверял, превратилась в саранчу на полях сомнений. Едва Шанасса поцеловала его, он впал в кому и полгода провел без сознания, погруженный в чистейшее озеро истины…
Я упорно работал над текстом, но вымышленные персонажи неумолимо превращались в образы реальных людей, моих знакомых – в Карлу, в Конкэннона, в Диву. Лица расплывались перед глазами, веки смежились, каждая строчка давалась огромным усилием воли. Я плыл в океане лиц – воображаемых и настоящих. Блокнот выпал из рук на пол, страницы шелестели от дуновения потолочного вентилятора, строки рассказа о счастливых, добрых людях перемешивались с записями Дидье о преступных операциях. Мое повествование слилось с наблюдениями Дидье. Я уснул, а легкий ветерок продолжал описывать преступления словами любви, а любовь – в терминах преступлений.
Глава 49
Идрис утверждал, что Вселенная постоянно нас подбадривает, подпитывает энергией. Не знаю, со мной этого не происходило даже во сне. Идрис говорил о вещах духовных, но для меня единственным духовным объектом оставалась природа. Связи с полем тенденций я так и не установил и здесь, на краю света, не принадлежал никому, кроме Карлы.
Я изучал всевозможные системы верований, учил молитвы на неведомых языках и молился с верующими при любой возможности, но все это связывало меня не с религиозной доктриной, а с самими людьми, с чистотой их веры. Часто у нас с ними оказывалось много общего – все, в сущности, кроме их бога.
Идрис говорил о божественном на языке науки, а о науке – на языке веры. Странно, но в этом я находил своеобразный смысл, в то время как от лекций Кадербхая о космологии у меня возникали только правильные, складные вопросы. Идрис, как любой хороший учитель, звал за собой в путь, и мне хотелось следовать за ним и постигать науку, однако открывающиеся передо мной духовные тропы всегда вели в лес, где все разговоры смолкали, позволяя птицам найти деревья, океаны, реки и пустыни. Каждый чудесный пробуждающийся день, каждая прожитая и записанная ночь несли в себе крохотную, незаполнимую пустоту извечных вопросов.
Я принял душ, выпил кофе, убрал номер и спустился к мотоциклу, припаркованному в переулке у гостиницы. За завтраком мне предстояло встретиться с Абдуллой. Я ждал и боялся этой встречи, опасаясь, что в его глазах не дрожит больше дружелюбный огонек. По дороге я размышлял о Диве Девнани, богатой наследнице, прячущейся в трущобах, и о ее отце, жизнь которого истекала струйкой в песочных часах. Я решил купить для Дивы керальской марихуаны и бутылку кокосового рома.
Свой байк я оставил рядом с мотоциклом Абдуллы, через дорогу от ресторана «Сораб», и медленно, с опаской, встретился взглядом с приятелем. Глаза Абдуллы оставались такими же честными, как и прежде. Он обнял меня, и мы оба втиснулись на узкую скамью за стол – так, чтобы видеть входную дверь.
– О тебе все только и говорят, – сказал Абдулла, поглощая масала-доса[75] и клецки с манговым соусом. – Да Силва утверждает, что ты до конца месяца не доживешь. Предлагает биться об заклад.
– И что, есть желающие?
– Нет, конечно. Я его бамбуковым прутом отхлестал, он и заткнулся.