Город мертвых читать онлайн

– Шэнона, Вера, лучший способ дать Карсон и Майклу понять, с чем мы имеем дело, – это показать им ваше видео.
Шэнона Фэллон и Вера Гибсон пришли на кухню с телефонами, которыми снимали видео потрясающе красивой юной женщины в «Пикинг энд грининг», когда она внезапно превратилась в машину смерти и прошила лицо Джонни Танкредо, а потом словно рассеялась и полностью его впитала.
Майкл в своем духе сказал:
– Твою ж дивизию.
Карсон промолчала, поскольку, если бы смогла облечь мысли в слова, то выдала бы только «Мы покойники».
15
Мистер Лисс включил в гостиной свет, и Намми увидел Боза, сидящего за пианино и играющего печальную музыку.
Настоящий офицер Барри Бозман был мертв, находился на кухне, в трусах и халате. Если мистер Лисс прав, то перед ними сидел марсианский ксерокс Боза.
Ксерокс не среагировал на включение света. Он просто продолжал играть музыку.
Держа свое длинное ружье перед собой, мистер Лисс медленно подходил ближе к игравшему на пианино, однако сохранял при этом безопасную дистанцию. Мистер Лисс был храбрым, но не глупым.
Намми не продвинулся ни на шаг, готовясь бежать. Он был глупым, да, но не настолько, чтобы подумать, будто бежать не придется.
– Ты, – резко сказал мистер Лисс. Когда Ксерокс ему не ответил, старик добавил: – Эй, сукин ты сын, марсианская подтирка, что ты делаешь?
Музыка была такой печальной, что Намми хотелось заплакать. Она напоминала одну из мелодий, что звучат в фильмах, когда молодая мама умирает от рака и к постели умирающей по одному приводят ее маленьких детей, чтобы они могли попрощаться, а папа детей едет с войны, но может не успеть вовремя, чтобы попрощаться, и ты так хочешь переключить канал на «Энимал Плэнэт», или на «Фуд Нетворк», или даже на «Спайк ТВ», что угодно, только не это. Ты не помнишь, почему вообще начал это смотреть, но теперь не можешь отвернуться, тебе нужно знать, успеет ли папа вовремя. Он всегда успевает вовремя, между тем мама все равно умирает, и ты следующие пару дней сам не свой, у тебя уходят коробки «Клинекса», и ты никогда не узнаешь, что случится с теми маленькими детьми без мамы.
Вот такая музыка.
Когда Ксерокс все равно не ответил, мистер Лисс сказал:
– Что, ты слишком хорош, чтобы говорить со мной? Не смей задирать нос, убойная ты марсианская грязь. Иначе я тебе его отрежу, брошу в блендер с мороженым, приготовлю мясной шейк и выпью его. Я так уже сотни раз делал.
Мысль о милкшейке со вкусом носа заставила Намми подавиться и еще раз подавиться, но он был уверен, что его не стошнит обедом.
– Даю тебе еще один шанс, ты, вонючая космическая куча дерьма. Что ты здесь делаешь?
Ксерокс не поднял взгляда. Он смотрел на свои руки, на клавиши. Он сказал:
– Я здесь играю на пианино. – И голос у него был совсем как у Боза.
– У меня есть глаза. Так что не говори мне о том, что я и так уже вижу. Почему ты играешь на пианино?
– Когда я загрузил его воспоминания, я научился играть. Он хорошо умел играть, так что теперь умею и я.
– И что мне сейчас, аплодировать? – спросил мистер Лисс, злость которого засияла еще ярче, как обычно бывало, если он заводился. – Мне купить дюжину роз и ждать за кулисами твою жалкую марсианскую задницу? Ты ни минуты не практиковался, так что не ожидай оваций стоя от Конвея Лисса. Почему ты долбешь пианино вместо того, чтобы захватывать мир с остальными такими же паразитами?
– Я сел здесь до рассвета и играю с тех самых пор, – сказал Ксерокс.
Намми был впечатлен, ему хотелось спросить марсианина, как долго тот может не пи́сать, но он понял, что тогда сам станет целью для злости мистера Лисса. Ему нравилось не быть целью.
– Ты испытываешь мое терпение, Дарт Вейдер. А для меня ты не больше, чем мазок тараканьей блевоты, так что не испытывай мое терпение. Я не спрашивал тебя «сколько?», я спросил «почему?».
По какой-то неизвестной причине Намми почти загипнотизировали руки марсианского Боза, которые словно парили над пианино, едва касаясь черных и белых клавиш, будто вообще не касаясь их, словно музыку из инструмента он добывал волшебством.
Ксерокс сказал:
– Этим утром… на кухне… во время передачи памяти, когда его жизненный опыт передавался мне… он умер от мозгового кровотечения.
– Я знаю, что он умер, – сказал мистер Лисс и плюнул на пол. – Этот полицейский мертв, как Уайетт Эрп, мертвее чертова камня. Да что, черт подери, с тобой такое? Ты постоянно говоришь мне то, что я и так уже знаю, а не то, что хочу узнать.
Руки парили над клавишами, словно искали что-то. Вместе влево, затем в разные стороны, вместе в центре, затем обе вправо, словно потеряли что-то важное и пытались теперь найти его, а мелодия была просто чем-то, что происходит во время поиска, как музыка в фильмах, когда она нужна актерам. Что бы ни искали руки, они печалились, потому что не могли найти, и вот почему мелодия была печальной.
Ксерокс Боза все еще не поднимал взгляда от клавиш. Он сказал:
– Когда он умер, наши разумы были едины. В тот момент я увидел то же, что и он.
– В тот момент? – нетерпеливо спросил мистер Лисс. – В тот момент? В какой момент?
– В момент между.
– Да будь все проклято, проклято дважды! – взорвался мистер Лисс. – Ты что, марсианский дурачок? Мне теперь с двумя дурачками мириться, и ни один из вас не может говорить так, чтобы вас мог понять не полоумный? В момент между чем и чем?
– Между жизнью и смертью, – ответил Ксерокс. – Только это не была смерть.
– Опять двусмысленности! Я же могу сейчас нажать на этот курок и снести тебе голову с плеч, и, возможно, это убьет тебя, а может, не убьет, но точно принесет как минимум уйму неудобств и надолго.
Обычно музыка в целом не могла заставить Намми плакать, так на него действовала лишь музыка к определенному типу фильмов, но эта становилась все печальнее и печальнее, и он начал бояться, что расплачется. Он знал – просто знал: если заплачет, мистер Лисс будет смеяться над ним и говорить очень плохие вещи, называть его слюнтяем и даже хуже.
– Момент между жизнью и жизнью, – сказал Ксерокс.
Теперь его руки выглядели такими же печальными, как звучащая мелодия, но и красивыми тоже, очень красивые печальные руки парили из стороны в сторону в музыке.
Ксерокс, игравший на пианино, сказал:
– На миг, когда он ускользал, я увидел мир за миром, куда отправлялся он и куда таким, как я, не попасть никогда.
Мистер Лисс молчал. Наблюдение за молчащим мистером Лиссом гипнотизировало почти так же, как руки, парящие по инструменту. Он молчал довольно долго, дольше, чем казалось возможным в такой ситуации.
Наконец старик сказал:
– Такие, как ты. Это какие? Не марсиане, я знаю.
– Члены Коммуны.
– И что это за штука?
– Не рожденные от мужчины и женщины, – сказал пианист, и теперь тихие ноты стали печальными, словно дождь на кладбище в сцене фильма, где хорошие люди умирают, несмотря на то что они хорошие.
– Если не от мужчины и женщины, – промолвил старик, – то от чего?
– От лаборатории и компьютера, от генетически составленной плоти в сочетании с силиконовыми нервными волокнами, от инертных материалов, запрограммированных имитировать жизнь, а затем запрограммированных имитировать сознание, с тем, что имитирует свободу воли, но на самом деле является покорным рабством. Из ничего в притворное нечто, а оттуда… со временем снова в ничто.
Эти слова были для Намми тем, чем его собственные порой для мистера Лисса: чепухой. И все же его сердце сумело понять часть сказанного, хотя мозг и не смог с ним справиться, потому что в сердце пришло большое чувство, такое большое, что Намми казалось, оно его затопило. Намми не мог назвать это чувство, между тем оно напомнило ему одно ощущение. Иногда, когда он шел по лугу, с одной стороны обрамленному деревьями, Намми вдруг видел между ними просвет, а через него – горы вдалеке, невероятно большие, но все равно затерянные там, настолько высокие, что верхушкой протыкали слой облаков и появлялись сверху, такие громадные и красивые, такие странные горы, что на секунду у него перехватывало дыхание. Вот какое чувство, только в несколько раз сильнее.
Мистер Лисс опять молчал, словно тоже вспоминал о горах.
Печальная музыка сменилась тишиной, а потом через время Ксерокс Боза сказал:
– Убей меня.
Мистер Лисс ничего не ответил.
– Прояви милосердие, убей меня.
Мистер Лисс сказал:
– Милосердием я никогда не отличался. Если хочешь умереть, пожалей сам себя.
– Я то, что я есть, во мне нет милосердия. Но ты человек, ты способен на него.
После очередной паузы мистер Лисс спросил:
– Чья лаборатория?
– Виктора.
– Какого Виктора?
– Он называет себя Виктор Лебен. И Виктор Безупречный. Но его настоящая фамилия, которой он гордится, – Франкенштейн.
Намми знал эту фамилию. Он вздрогнул. Она была из тех фильмов, которые он никогда не смотрел. Несколько лет назад он увидел часть одного такого, включил, не зная, в какую беду попадет, и очень расстроился, из-за чего бабушка пришла в комнату посмотреть, что случилось, и выключила телевизор. Она обняла Намми, поцеловала, приготовила ему его любимый обед и повторяла ему вновь и вновь, что все это было не настоящее, что это просто история, точно так же, как хорошие и добрые истории вроде «Паутинки Шарлотты», просто истории, бабушка называла их сказками, а сказки никогда не могли быть правдой.
Но, если Ксерокс Боза не врет, бабушка ошибалась. Она ни разу ни в чем раньше не ошибалась. Ни в чем на свете. И возможность того, что бабушка могла хоть в чем-то ошибиться, так испугала Намми, что он решил больше никогда об этом не думать.
– Франкенштейн? Я, по-твоему, дурак? – спросил мистер Лисс, но голос у него был не злой, просто в нем звучало любопытство.
– Нет. Ты спросил. Я сказал тебе. Это правда.
– Ты сказал, что ты покорный раб. Что тебя таким сделали. С чего бы ты вдруг предал его?
– Я теперь сломан, – ответил Ксерокс Боза. – Когда я увидел то, что увидел Бозман в момент между, что-то во мне сломалось. Я как машина с исправным двигателем, у которой не работает коробка передач. Пожалуйста, убей меня. Прошу, сделай это.
Пианист все так же не поднимал взгляда от клавиш, и мистер Лисс наблюдал за его летающими руками так, словно они заворожили его совсем как Намми.
Мелодия будто перетекла в другую, еще печальнее первой. Бабушка говорила, великие композиторы способны строить своей музыкой целые дома, такие реальные, что можно увидеть

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13